Мальбом: Хоррор-цикл

Смирнов Алексей Константинович

Сатурн пожал плечами, жалостливо улыбнулся и указал кивком в угол.

Берг посмотрел и увидел там новую дверцу, которую не заметил в спешке.

– Что он там делает?
– спросил он, однако ответа не ждал, так как уже шел к этой дверце, чтобы разобраться без посторонней помощи.

– Часы, - послышалось сзади.

– Что?
– Берг опешил.

– Снимай часы, - ровно проговорил Сатурн.
– Мне нужны часы. Оставь их здесь.

Берг избоченился. Он понял, что происходит обычный грабеж. Под личиной Сатурна-Кроноса, под погонялом Дедушка-Мороз скрывался

заурядный уголовник, которого устроители праздника - бывшие, разумеется, в сговоре с этим негодяем - подучили разыгрывать пожирателя времени и детей.

– Они стоят, - предупредил он зачем-то. И сразу почувствовал, насколько нелепо выглядит в своей надменно-выжидающей позе, когда уже сразу, мгновенно решил отдать этому мерзавцу все, что тот потребует. Здесь, надо думать, их целая шайка. Он уже прикидывал, сколько у него денег, и готовился вытащить из кармана шапку. Но истопнику хотелось только часов.

– Тем более, - кивнул Сатурн.
– Положи их на пол.

– И ты вернешь ребенка?

– Положи их на пол, - повторил истопник.

Берг неуклюже положил часы на каменный пол. Все правильно, все логично. Кронос питается временем. Глупо противиться естеству. Все будет хорошо.

– Теперь что?

– Вон же дверь, - Сатурн снова кивнул, уже недовольно. Берг испуганно смотрел в его маленькое личико - скомканное, изломанное, как будто его долго продержали в грязном кулаке. Ржавая пыль, глубоко въевшаяся в кожу, напоминала нездоровый загар, намекавший, в свою очередь, на долгую, изнурительную болезнь. Пропеченные щечки разрумянились, в непроницаемых глазках стояла душная тюремная мудрость.

Берг не знал, как поступить.

– Смотри!
– пригрозил он жалко, шагнул к дверце и потянул на себя кольцо. Она тут же распахнулась, в лицо плеснуло морозом.

За дверцей был парк, уже полностью погрузившийся в темноту; стояли санки, и на санках, повернувшись в профиль, сидел Гоча. Он выглядел, как всегда, и на лице его читался наполовину испуг, наполовину - раздражение.

– Папа!
– яростно крикнул Гоча.
– Куда ты пропал!
– И увидел фигуру Берга, темневшую на фоне огненного дверного проема. Берг выпрыгнул на дорожку и бросился к санкам. Дверца за его спиной захлопнулась. Летняя эстрада высилась черной горой, безжизненная и покинутая. Ряженых не было; фанерные фигуры валялись, как попало, поваленные пронзительным ветром. Мимо месяца мчались рваные тени.

Берг, окончательно перейдя на прыжки, подскочил к санкам и склонился над Гочей.

– Слава богу, - пробормотал он, беря в руки гочины щеки.
– Мне показалось, что...

Гоча пронзительно завизжал, вырываясь. Он вжался в спинку санок и с диким ужасом таращился на Берга.

– Что случилось? Что такое?

Берг схватился за лицо, ощущая под коченеющими пальцами борозды глубоких морщин.

Гоча перекувырнулся через бортик и бросился бежать, но уже не к эстраде, а к выходу из парка, в ночной город. Его силуэт расплывался, у Берга вдруг расстроилось зрение. Глаза под очками слезились, во рту образовался скверный привкус, вполне объяснимый.

Потому что время было

съедено, и время пришло, а люди растут и стареют, и это бывает всегда.

Композиция пятая

Чокин хазард

Choking Hazard - «опасность подавиться» или «опасность проглатывания»: предупредительная надпись, которой сопровождаются комплекты игрушек для маленьких детей.

Томик сложился, выбив «пуфф» импотента - ни пыли, ни звучности.

И книга уподобилась замкнувшейся жемчужине, скрывая тайну, как и положено знатным раковинам, в которых скрывается нечто - здесь Граган, отказываясь продолжить начатое сопоставление с жемчужинами, приготовился сплюнуть. Поэтому его томик глухо захлопнулся, Граган закончил чтение.

Роман его возмутил. Граган прихлопнул его с таким чувством, что по комнате пошел, как ему померещилось, гневный звон, оказавшийся на поверку все тем же беспомощным «пуффом». Вбежала чуткая, перепуганная прислуга, надрессированная слышать легчайшие звуки хозяйского неудовольствия. Граган в сердцах махнул рукой, веля ей убраться вон.

– Крошка!
– визгливо закричал Граган.
– Поди ко мне.

И Крошка, в прочих случаях именовавшаяся госпожой Граган, явилась, шурша шлафроком и посасывая соломинку, опущенную в коктейль. Граган неприязненно воззрился на ее пухлое лицо с губами, выдвинутыми на манер плоского утиного клюва, и сонно-вопросительным выражением вообще.

– Ягодка, - крякнул Граган, поудобнее разваливаясь в кресле.
– Что это такое? Что ты мне дала?

Крошка, волевым, но безболезненным приемом обращенная в Ягодку, отвела от себя коктейль и округлила глаза.

– Что ты мне всучила?
– Томик, дрожа, снова впрыгнул в руки Грагана.
– Тебе это нравится?

– М-м, - Крошка-Ягодка сосредоточенно кивнула, стряхнула с соломинки ломтик лимона и стала помешивать буйные сладкие краски.

Граган, негодуя и роняя просторные рукава, воздел руки.

– Радость моя, но это же несомненный некрофил. Он тяжко болен. Ты разве дочитала до конца?
– спросил он, недоверчиво моргая.

Терпеливая госпожа Граган пустила пузырь и на мгновение смежила веки, что означало лаконичное подтверждение.

– Ужасно!
– Граган, содрогаясь от несколько театрального отвращения, метнул книгу куда помягче: как бы в ярости, но в то же время не желая ей повредить, не без фоновой осмотрительности, ибо всегда дорожил своим имуществом, пускай и презренным.
– Уж-жасно!
– повторил Граган, качая плюшевой головой.
– У него плачут на похоронах! У него -неслыханное дело - со-жа-ле-ют!! Под похороны отведена целая глава, и вся она пропитана слезами и соплями! И точка, рассказ окончен!

Ягода-Крошка, уставшая стоять, присела рядом: туго втиснулась, заставив супруга поджаться вместе со всеми его претензиями. Граган, урезанный в площади, смешно встопорщился: