Мальбом: Хоррор-цикл
Шрифт:
– Нет, у него сестра набожная. Похоронят.
– Это хорошо.
– Почему хорошо?
– У меня есть палатка.
– Не отходи, возьми меня под руку.
– Тут узко, втроем не пройти.
– Тогда цепью.
– Ты быстро шагаешь, у меня в печенках колет.
– Понял.
– Дай я тебе руку на плечо положу.
– И я тебе.
– Теперь говори громче. Замыкающего не слышно.
– В палатке замерзнем.
– Не замерзнем, сейчас тепло.
– А потом?
– Потом будет потом.
Потом,
Страшненький человек, стороживший кладбище, рассказывал так:
– Все люди как люди, а эти ненормальные. Лысый так горевал, что в гроб полез. Еле оттащили.
По словами сторожа, подозрительные плакальщики разбили на погосте палатку, разожгли костерок, справили супчик.
– И я так понял, что расположились они основательно. Надолго. Им говоришь, но куда там, они не слышат. Посмотрят насквозь и питаются дальше. Хлебают себе из кастрюльки, вылавливают оттуда, чавкают - не по-людски так свинячить, среди могил-то.
Ночью сторож проснулся, разбуженный криками.
В криках звенело отчаяние.
И даже досада.
Голое, досадливое отчаяние, без примеси страха, гнева или особенной скорби.
Сторож побежал на крик и увидел группу товарищей: двое, разметав полы плащей, присели на корточки. Вцепившись, они держали за руку третьего. Его вторую руку по самое плечо затянуло в свежую песчаную насыпь. Двое перестали кричать и только сопели. Под их подошвами хрустели венки.
По описанию сторожа выходило, что третий был наполовину мертв.
– Я в этих делах разбираюсь, - уверял он диктофон. А диктофон шуршал - такая маленькая машинка, что ей еще рано было слушать страшные истории.
– Эти, что пока его держали, померли на треть.
Сторожу подлили в стакан.
– Потом обоих затянуло!
– сторож ожил и привстал, нависая.
– Всех затянуло, - объяснил он через минуту.
Он подпер кулаком щеку и крепко задумался скорбною думой.
– Это все?
– спросили у него.
– А как же, все, - ответил сторож.
На самом деле он рассказал не все, а почти все.
Когда разоренная насыпь затихла и перестала дышать, в песке проступила железная скоба. Она появлялась медленно, густея и ржавея - перекрученная, обтерханная.
И, полностью проявившись, какое-то время лежала.
Потом ее наподдали.
Мальчишки, ловившие на кладбище птиц, нашли эту скобу в траве. Один подобрал ее и долго носил в кармане. Он полюбил кладбище и все чаще приходил туда; сперва -поохотиться, потом уже просто так.
На это обратили внимание.
Но все обошлось, потому что в какой-то момент этот мальчик, сунув руку в карман, наткнулся на давно забытую ржавую железяку и вышвырнул ее в реку.
Это была важная река, она поила весь город; что до мальчика, то он поправился почти совершенно.
Композиция третья
Мне не нужна бандана
Детские страхи совсем не беспочвенны.
О, нет.
Я позволю
Это была сущая мука. Я не знаю, как очутился в этом чертовом месте. Возможно, мое появление было вызвано топологическими заскоками - вернее, загибами, в которых происходили заскоки. Еще вернее: не «в которых», а «в которые». Не иначе, как я заскочил в такой загиб.
Надо мной подшутил некто сильный и глупый. В противном случае, откуда бы у меня взялись средства, позволившие мне слиться с толпой? Он пожалел меня? Он забавлялся мною?
В чем я уверен точно, так это в том, что я спал; я заснул в своем доме, не зная беды и опрометчиво видя в нем крепость, а пробудился на лавочке - ошеломленный, голодный и брошенный. Передо мной по бульвару расхаживали... короче говоря, мне стоило больших усилий не выдать себя и не закричать. Судя по их равнодушным физиономиям, я ничем не отличался от прохожих. Я был одет, как они, но в карманах моих было пусто, и - что говорить попусту, я сразу осознал грозившие мне голод и грустное прозябание. Это было совсем не похоже на похождения какого-нибудь художественного героя, который прочесывает незнакомую местность, заглядываясь на шпили и башенки; он бродит, глазея по сторонам, он пленяется витражами, огибает ратушу, цокает на собор, умиленно рассматривает сверкающих голубей. Он выписывает бесконечные восьмерки, огибая пруды, он подмигивает лебедям и бросает монетку в фонтан. Последнюю. Бросает, прохаживается, зевает и просыпается лишь с пробуждением желудочного сверла. Тогда до него доходит, что живому существу нужно жрать. И фабула начинает разворачиваться. Он нищ. Я не стал дожидаться сверлящего чувства. И без него было ясно, что мне придется как-то обеспечивать свое существование - при том условии, конечно, что я не сумею найти дорогу обратно.
Но что я умел? Какие ремесла, таланты, способности ценились в здешних краях?
К тому же, моя маскировка, хотя и была, на мой взгляд, совершенной, все-таки оставалась камуфляжем, и любой, к кому бы мне вздумалось обратиться за советом или помощью, мог присмотреться и распознать во мне монстра. Что я монстр, я знал доподлинно - достаточно было взглянуть на первую попавшуюся киноафишу. Да, именно таким я и был, как там нарисовано: дикое, зверское чудовище, жадное до крови трясущихся обывателей.
Не стану скрывать, что я и вправду хотел их крови. Я обозлился на всю эту публику, к которой не имел и не хотел иметь ни малейшего отношения. Мне, невзирая на мое неопределенное, но отчаянное положение, доставляло подлое удовольствие знать, что я, посетитель миров, явившийся из глубины тяжелых снов, могу сорвать с себя маску и кинуться рвать и крошить. Но мочь - не значит сделать.
Я слез с лавочки, где сидят, и заковылял к лавочке, где - едят? приобретают питание? в этом мне предстояло разобраться. Я пока не знал, что там сделаю. Сначала надо убедиться, надо разобраться и осмотреться. Будет день, но будет ли пища? Если пища все-таки будет, мне останется изыскать способ ее заполучить.