Мальчик у моря
Шрифт:
— Ты меня не воспитывай, за собой лучше гляди…
Игнат поднимается и уходит в хату.
— Кугут чертов! — сквозь зубы говорит Жорка. — Собачонок ему помешал… Как его зовут?
— Кутька, — нехотя отвечает Сашук. Он решил про себя ни за что больше не водиться с этим Жоркой, но как же не ответить, если Жорка вступился за кутенка.
— Ну, кутька… Все щенята кутьки. Надо, чтобы свое имя было, на особицу… Ишь наел пузо, выгнулось, как
— А что это — бимс?
— Балки, на которых палуба лежит… Эй, ты, — Жорка щелкает пальцами, — Бимс, иди сюда!
Кутька поднимается и, волоча по пыли живот, подходит к нему.
— Гляди-ка, сразу понял! — радуется Жорка и начинает теребить щенка.
Тот опрокидывается на спину, задирает лапы и подставляет свой вздувшийся живот, на котором сквозь редкую белую шерсть просвечивает розовая кожа.
— Да ну, — говорит Сашук и поднимает щенка на руки, — нечего над ним командовать.
Он снова идет к морю, садится над обрывом, кутька укладывается рядом. Ветер ерошит сверкающую гладь, волны у берега становятся больше, шипят и пенятся, распластываясь на песке. Чайки бесшумно скользят на распростертых крыльях, потом поворачивают и летят обратно, как патруль. Время от времени то та, то другая камнем падает на воду и снова взмывает вверх, держа в клюве рыбину. Чайка на лету заглатывает ее и опять неторопливо летит туда, потом обратно. А один раз большая чайка нападает на маленькую и отнимает у нее добычу. Маленькая чайка кричит, и тогда громко, пронзительно начинают кричать и другие чайки. Должно быть, они тоже возмущаются и сердятся на здоровенную ворюгу…
— Ты чего тут сидишь? Пойдем купаться?
Рыжий Жорка тихонько подходит, останавливается сзади. Сашук оглядывается на него и отворачивается.
— Никуда я с тобой не пойду.
— Что так? — Жорка садится рядом. — За транспортер обиделся? А ты не сердись. На сердитых, говорят, воду возят… Пошли.
— Не хочу. И мамка не велит с тобой.
— Почему?
— Она говорит, ты бандит.
Жорка вспыхивает и тут же бледнеет. И снова на шее у него вздуваются толстые жилы, а на щеках играют желваки, будто он катает за щеками орехи.
— Дура она, — помолчав, говорит он.
— Моя мамка не дура! — кричит Сашук.
— Ну, верно — про мамку так нельзя… Только зря она так говорит.
— И не зря! Она говорит, ты в тюрьме сидел.
— Ну, сидел…
— Вот! Значит, правда… А как это в тюрьме сидят?
— Да очень просто: запрут тебя под замок в камере — ну, в комнате такой, каменной, — и сидишь. И год, и два, и три… Какой срок дадут.
— И все время в камере? А на улицу?
— Какая уж там улица… — невесело усмехается Жорка. — Только если на работы пошлют.
— А за что в тюрьму сажают?
— Кого как — за воровство, за убийство, по-разному…
— А тебя за что?
— За дурость. Начальника одного побил.
— Разве начальников можно бить?
— Некоторых следует, только не кулаками. От кулаков все равно толку не будет, тебе же хуже…
— А за что ты его?
— Гад он был. Форменный самодур. Людей, можно сказать, мордовал… Хочет — дает работу, хочет — поставит на такую, что припухать будешь, а кто слово скажет — вовсе выгонит… Там почти сплошь бабы работали. А бабы известно: молчат да плачут. Ну, я и срезался с директором. «В чем дело, говорю, товарищ директор? У нас советская власть или нет?» —
— А где он теперь, этот… самордуй?
— Самодур? Не знаю… Может, и сейчас в начальниках ходит. Да черт с ним!.. Пошли искупаемся, жарко.
— Не… Дядя Семен сказал, там дна нет.
— Как это — нет? Дно везде есть. Или ты плавать не умеешь?
— Умею. Только я боюсь, если без дна.
— Есть дно, есть. Пошли, вместе достанем.
Неподалеку от причала обрыв переходит в пологий откос. Разъезжаясь ногами в раскаленном песке, они сбегают по откосу к воде. Кутька кубарем скатывается следом, потом долго трясет головой и чихает.
НОЧНОЙ ДОЗОР
— Вон оно, дно, видишь? — говорит Жорка, раздеваясь.
— А там? — показывает вдаль Сашук.
— И там есть, только глубоко. И туда тебе плыть нельзя — утонешь.
— А чего это у тебя нарисовано? Разве на человеках рисуют?
На груди у Жорки синими точками наколоты бубновый туз, бутылка и женская нога. И сверху написано: «Что нас губит».
— Дурость! — отмахивается Жорка. — На дураках и рисуют.
— Ты разве дурак?
— Был. Может, и сейчас малость осталось.
Он разбегается, ныряет и так долго плывет под водой, что Сашук начинает думать, что он уже захлебнулся и утонул.
— Давай, Боцман! — кричит, отфыркиваясь, Жорка. — Ныряй!
Сашук набирает в себя побольше воздуху — у него даже щеки надуваются пузырями, — складывает ладошки возле самого носа, ныряет и… едет животом по песку на мелководье. Жорка хохочет.
— Чудик! Что ж ты землю пузом пашешь?
— А если тут мелко? — обиженно говорит Сашук.
— На тебя не угодишь — то глубоко, то мелко. — Жорка подплывает ближе, становится на ноги и пригибается. — Влезай на плечи.
Сашук вскарабкивается, вцепляется в его рыжие волосы. Жорка распрямляется, и Сашуку даже жутко становится, так высоко он поднимается над водой, — Жорка только чуть-чуть поменьше Ивана Даниловича.
— Готов? Але-оп!
Жорка встряхивает плечами. Сашук, не успев сложить ладошки, враскорячку, как лягушонок, плашмя плюхается в воду.
— Ну как?
— Здорово! — кричит Сашук. — Бимс, сюда!
Кутенок стоит у самого уреза, пятится от набегающих волн и тявкает. Сашук ловит его, подняв на руки, несет в воду. Кутенок скулит и вырывается. Сашук заходит по грудки, пускает щенка. Тот захлебывается, фыркает и отчаянно молотя лапами — плывет. Сашук идет следом и хохочет. Выбравшись на песок, Бимс трясет головой, висячие уши шлепают его по морде, как мокрые тряпки.
— Тут лучше купаться, чем у нас в Ялпухе, — говорит Сашук, совсем уже запыхавшись и улегшись на песок.
— Вода соленая, сама держит.
— А почему никто не купается, рыбаки наши?
— Они уже старые, им не хочется.
— Так ты ведь тоже старый.
— Еще не очень — только тридцать два года… Пошли, а то мамка тебя хватится, шухер поднимет.
Они поднимаются по откосу.
— Там чего? — показывает Сашук на решетчатую башню со скворечницей наверху.
— Пограничная вышка. Пограничники сидят, границу сторожат.