Мальчики да девочки
Шрифт:
Это был вечер, когда всем было так много о чем подумать, что каждый предпочел молчать, есть кулебяку и пить вино, и из всего этого даже получился вполне приятный свадебный ужин. Разговаривал за столом один Леничка, он был сегодня необыкновенно словоохотлив, избегая смотреть на Лилю, рассказывал про организацию в институте психоаналитического кружка по изучению художественного творчества под руководством профессора Ермакова – это крайне интересно!.. И вдруг замолчал, оборвав себя на полуслове.
Лиле осталось самое трудное – объясниться с Асей, не потому что она сердилась, или обижалась, или страдала, Асино страдание было ей уже знакомо и оттого не страшно. Трудно было справиться с Асиной нежностью, трудно было, что Ася ее утешала.
–
– Моя пришла, – бездумно улыбаясь, повторила Лиля.
Как объяснить Асе, такой невинной, не видящей вокруг себя зла, все жестокое, горькое, что она уже знала о жизни, – что жизнь всегда найдет возможность самым непредсказуемым способом нанести удар, отнять достоинство, честь... Как объяснить, что на свете есть вещи более важные, чем любит-не любит, чем флирты, сомнения, мечты, надежды?
Несколько дней назад Лиля столкнулась с Чином на лестнице, случайно или он ее ждал, подкарауливал – дверь наверху открылась, как только она вышла из квартиры. В этот раз он держал себя совершенно иначе, не как обезумевший пролетарий, а отстраненно и приветливо, как будто и не было того ужаса, как будто они встретились в фойе театра... И речь его была совсем другая, правильная. Он не угрожал ей, напротив, смотрел на нее ласково и говорил ласково: «Для человека, посвятившего жизнь борьбе, любимая женщина становится слабым местом, уязвленностью, не позволяющей полностью отдаться служению идее, но я не могу перестать думать о вас, милая моя, красивая...» Лиля сделала вид, что не расслышала, но испугалась до шума в ушах.
Он ИЗВИНИЛСЯ перед ней. Так и сказал, смущенно потупившись: «Простите меня, я был с вами непозволительно груб, в меня будто бес вселился...» Сказал и двинулся к ней.
Это было невыразимо страшно, страшнее жестокости, грубости: человек, от которого зависело, жить или умереть, человек-смерть, человек-власть, был с ней нежен, обнимал ее, шептал: «Мне тяжело, мне трудно, я страдаю, тише, моя хорошая, тише...» И она стала тише, и душа ее воспарила далеко-далеко, а тело осталось у него. Это было насилие в самом худшем, изощренном смысле – нравственное насилие психологически сильного над слабым, беспомощным. Он опять прижимался к ней своим больным способом, а она совсем потеряла себя, ни о чем не думала, ничего не чувствовала, ни униженности, ни брезгливости, и это полное отделение души было так страшно, что можно в окно шагнуть. ...Кажется, Куприн в «Яме» писал, что так происходит у проституток. «Яма» была из запрещенного шкафа, Куприна Рара разрешал ей читать, но «Яму» – нет, потому что там про проституток...
Кстати, о проститутках. На Садовой Лиля встретила Лялю Гагарину, Лялю Лошадь из Института императрицы Екатерины. Не узнать Лялю Лошадь было невозможно – зубы вперед и все то же выражение печальной лошади. Но если Ляля Лошадь узнала ее после давнего мимолетного знакомства, то и любой другой сможет?..
«О том, что я пережила, говорить нельзя...» – сказала Ляля, но все же скупо рассказала: она одна, отец убит в имении, братья расстреляны, сестры погибли в тюрьме. Ляля голодала, с ее фамилией на работу в советских учреждениях рассчитывать не приходилось.
– Сейчас жизнь немного оживилась, мужчины вспомнили, что на свете есть женщины, – усмехнулась Ляля. – На Садовой недавно открылось кафе «Двенадцать». Я прихожу около одиннадцати, сажусь за столик, заказываю черный кофе и сижу со стаканом кофе. Мужчина приглашает к своему столику, угощает, и мы уходим. Бывают и члены партии большевиков, и интеллигенция,
...Ляля Лошадь, она... кокотка?
– Ляля, пожалуйста, не уходите, я очень скоро вернусь, – попросила Лиля, сбегала домой и вернулась. Мешочек с bijoux – колье, тонкая золотая сетка в рубинах и изумрудах, жемчужное ожерелье, эмалевый с жемчугами и бриллиантами гарнитур, брошь с рубиновыми подвесками и браслет, фрейлинская бриллиантовая брошь – перешел к Ляле.
– Не отказывайтесь, это фамильное, а у меня больше фамилии нет, – сказала Лиля.
Лиля сначала подумала, не оставить ли себе хотя бы колье, золотую сетку в рубинах и изумрудах, и эмалевый гарнитур... но отдать благоразумно, с оглядкой, означало дать слишком мало, лучше уж отдать все. Отдать ей все – от щедрости, от стыда и от желания заговорить, заколдовать себя от плохой судьбы – у Лили было много мотивов. Бедная тщеславная Ляля Лошадь из побочной ветви, когда-то придумала называть себя княжной и так жестоко расплатилась даже за побочную ветвь... Лиля чувствовала себя рядом с ней как живой заяц рядом с заячьим чучелом, – пока еще живой, но вот твоя возможная судьба.
...Разве она могла рассказать все это Асе? Если тебе по-настоящему больно, никто не должен этого знать, Бог любит гордых.
Лиля Каплан и Павел Певцов поженились в окошке почты на Литейном проспекте. Без фаты, свадебного платья и флердоранжа. Первое окно было предназначено для выдачи корреспонденции, второе для платежей, а над третьим от двери окошком висела вывеска «ЗАГС». Павел протолкнул в щель обе, свою и Лилину, трудовые книжки, свой паспорт и Лилино метрическое свидетельство, и уже через несколько минут документы вытолкнули обратно. Сверху лежала серая бумажка с жидким шрифтом:
На основании «Кодекса законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве» от 22 октября 1918 г. зарегистрирован брак гражданки Р. Каплан и гражданина П. Певцова. При заключении брака гражданин П. Певцов оставил за собой добрачную фамилию Певцов, гражданка Р. Каплан оставила за собой добрачную фамилию Каплан.
Эпилог
Сентябрь 1921 года
Этой осенью, осенью 1921 года, Невский проспект выглядел совсем иначе, чем во времена военного коммунизма: тогда было голо, пусто и страшно, а теперь похоже на прежнее, дореволюционное, но только похоже, как карикатура. Весь Невский покрылся магазинами, торгующими кустарными изделиями, стены с облезлой штукатуркой запестрели вывесками ларьков, мастерских, и новые вывески перемежались со старыми, – «Ресторанъ Палкинъ» на углу с Владимирским, «Кондитерская Де Гурмэ»... Говорили, что самое сейчас выгодное дело живописцам вывесок – вывески закрашивают и переписывают чуть ли не каждый день.
Лиля шла по Невскому рядом с Павлом и улыбалась, не от счастья, но от чего-то очень похожего на счастье, – от облегчения? Взглянула на Адмиралтейство и вспомнила, как маленькой, показав на золотой шпиль, попросила отца: «Купи!» – и отец ответил: «Это Петербург, он твой». Она как будто снова открывала для себя теплый запах воздуха, жизнь... Прохожие оглядывались на них – они были красивой парой, большой светловолосый доктор Певцов и Лиля Каплан, тоненькая, длинноногая, на длинной шейке нежное личико с огромными зелеными глазами. И как же трогательно эти двое влюблены, она держится за него как за спасательный круг, – разожмет пальцы, вмиг утонет... а он ведет ее осторожно, как драгоценность, не сводя с нее влюбленных глаз, и как трогательно оба не замечают никого вокруг, ни о чем не думают, кроме своей любви...