Мальчики да девочки
Шрифт:
– Я люблю тебя, люблю, люблю, – шептал Леничка, думая, что это долгожданное, вымечтанное, превратилось в горечь, – люблю тебя, люблю... Я люблю тебя, а ты, ты меня любишь хотя бы немного?
– Какие мы же мы с тобой несчастные, Леничка, какие несчастные... – шептала Лиля, думая, что его нельзя не любить... и любить нельзя, страшно. – Я люблю тебя много, я очень много тебя люблю... я люблю тебя почти так же, как Асю...
– Мне больно жить... – Леничка сказал это просто, без рисовки, как будто сообщал, что у него болит голова, и это прозвучало как страшный диагноз.
– А у меня нога болит, –
– Ты меня спасла, – печально сказал Леничка, – но ведь это предательство, Хитровна... Ты оказалась такой невероятно смелой, и ты так невероятно смело меня предала. Никто, понимаешь, никто не вправе запретить человеку поступить со своей жизнью так, как он хочет! Через сто лет люди будут думать, виноваты ли евреи во всем, что сейчас творится, но в чем виноваты я, Ася, Дина... Я хотел всех спасти, застрелить эту гадину, хотел, чтобы все узнали, почему я это сделал...
– Не узнают, – трезво сказала Лиля. – Они бы тебя убили, и все. Они же государство, а мы кто? Лучше ты живи и пиши стихи...
Леничка достал из ящика бюро рядом с кроватью какие-то листы:
– Это перепечатанное письмо Натальи Климовой из Петропавловской крепости. Ты, наверное, не помнишь, она эсерка, дворянка, участвовала в покушении на Столыпина. Ты так плохо знаешь историю, Хитрован, напоминаю тебе. В девятьсот шестом году был взрыв на даче Столыпина. Сам Столыпин отделался царапинами, на месте взрыва погибло двадцать семь человек и пострадало больше ста, в том числе его дочь, у нее были перебиты ноги. Читай.
– Зачем мне читать чужое письмо? – удивилась Лиля.
– Я не могу объяснить тебе всего, это трудно произнести вслух... Читай, и ты поймешь про меня.
Лиля читала, перескакивая глазами через строчки, – девушка писала, что всегда испытывала мучительный разлад между своим внутренним «я» и внешним миром с его произволом и дикостью. Но теперь, в тюрьме, она счастлива. Она может громко крикнуть на весь мир то, что считает истиной... факт личной смерти не важен по сравнению с бесконечной мировой любовью...
– Ты поняла? Факт личной смерти не важен, важно одно – поступиться личным счастьем ради идеала... Помнишь, у Блока: Я не первый воин, не последний, долго будет родина больна...
– ХВАТИТ СТИХОВ! – закричала Лиля и со злостью добавила: – А факт ДРУГИХ смертей тоже не важен по сравнению с бесконечной мировой любовью? А те двадцать семь человек, что погибли на месте взрыва, они тоже поступились жизнью ради ЕЕ идеала? А эта бедная девочка, у которой были повреждены ноги, что с ней потом было, она смогла ходить?.. Для этой твоей эсерки никого не существует, только она сама! Она ВСЕ ДЛЯ СЕБЯ, она это сделала ДЛЯ СЕБЯ! Ее, видите ли, внутреннее «я» было прекрасно, а внешний мир ужасен! Это ее внутреннее «я» было ужасно, ужасно, ужасно! Она убийца! И если ты такой же, как она, если ты... то между нами все кончено и я больше никогда, никогда... и я от тебя навсегда отказываюсь! Вспомни, как вам в тюремном дворе сказали: «За убийство Урицкого будет расстрелян каждый десятый», ТЕБЯ могли расстрелять за убийство, которое совершил кто-то другой... а расстреляли Рара...
Леничка отвернулся. Почти каждый погром на Украине
Если он говорит: «А это вам за Мэтра», то он сам встает в этот ряд убийц, и за ним непременно кто-то встанет, и этот страшный ряд никогда не закончится...
Счастлив тот, кто видит все, включая свои душевные движения, с одной лишь стороны, но Леничка не был таким счастливцем, и то, что прежде представлялось ему бесспорным благородством – убить ради идеи, – вдруг высветилось сейчас совершенно по-иному, как будто прежде на его мысли падал космический луч, а теперь зажгли настольную лампу, и в ее тихом свете он увидел совсем другое... В какой степени террорист решает свои внутренние проблемы: смятение души, жажду славы, жажду любви? Он должен был убить гадину, потому что не мог находиться с ним на одной земле, но где же в этом раскладе риск чужими жизнями? Хотел привести душу к просветлению, СВОЮ душу ... Неужели он хотел сделать это ДЛЯ СЕБЯ?..
– Так что же, прощать? – сказал он вслух самому себе.
– О Господи, откуда мне знать? Не знаю, не убивать... – Лиля вдруг поглядела на него расширенными от ужаса глазами. – Асю они бы тоже убили... И Дину, и Фаину, и Мирона Давидовича, всех... Они бы расстреляли АСЮ за этого Якобсона, понимаешь ты это или нет!..
Леничка отвернулся от нее, уткнулся лицом в подушку и замер.
...Все закончилось фарсом с Лилей в главной роли, и теперь он сам не знал, что он чувствует. Стыд, разочарование... ничего, пустота. Он не воображал, что все равно сделает это – нет, второй раз невозможно. Произнесено вслух то, о чем прежде не говорилось, и потому не думалось – они убьют всех. И Лилю. Бедная маленькая Лиля хотела всего лишь любви и стихов и чуть не стала жертвой разных идей...
Лиля бежала к Фонтанке – по Надеждинской, затем по Жуковской, быстрой тенью вилась вдоль домов, – комендантский час еще не закончился, и она боялась патруля. Лиля хотела выбросить пистолет во дворе, но это ей показалось страшно: найдут, начнут расспрашивать, чей... Но что будет, если ее возьмут в комендантский час, да еще с оружием... лучше не думать!.. Лучше представлять, что она – это вовсе не она с пистолетом в кармане, а... ну, к примеру, проститутки же ходят ночью по улицам... В учреждение, где служила Ася, прислали проституток на исправительные работы, и они целыми днями мыли, убирали, а чтобы все знали, кто они, на головах у них были надеты красные колпаки... Она притворится проституткой, лучше уж в красном колпаке с ведром и тряпкой, чем с пулей в затылке...
Оглянувшись по сторонам, Лиля бросила пистолет с моста в воду, незаметно, будто выронила, и опять оглянулась...Уфф, кажется, повезло!
Обратно Лиля шла медленно, холодный ветер пробирал ее насквозь, она почему-то не чувствовала этого, когда бежала к Фонтанке, а сейчас дождь больно колол иголками лицо. На разбитом тротуаре было по щиколотку воды и грязи, Лилины туфли намокли и все время соскальзывали на ходу. Лиля то и дело нагибалась поправить туфли, каждый раз окуная в грязь подол бархатной тужурки, и вконец намокшая тужурка тяжело повисла на ней, мешая прибавить шагу.