Малец
Шрифт:
– Дык, тулуп еще.
– Нет, - мотнул головой Тит, - прострел опять привязался, так что на мороз я сегодня не ходок.
Лишнего задерживаться Тишка не стал, раз хозяин сказал, что не нужен, значит, не нужен, а то попадешься в который раз на глаза, может и работы придумать.
Прошагав через две комнаты, воевода открыл дверь к приказчику. Вот уж кто, а дьяк не мог позволить себе как Тишка прихватить лишнего времени для сна, только вот полностью проснуться у него не всегда получалось. Вот и сейчас он вздрогнул на скрип двери, и уставился ошалелыми глазами на свое начальство, но выговаривать воевода не стал, слишком уж собачья у него работа, вообще непонятно
– Ну, чего у нас сегодня?
– Тит осторожно опустился на лавку.
– Жалобы.
– Лаконично ответил тот.
– Что опять на Дурново?
– Покачал головой Раевский.
– Все мстит за Башковского, дружка своего? Ох, дойдет это до Ромодановского, не сносить ему головы.
– Так может осадить его, и так всех служивых разогнал, ссыльными дружбу вертит, да и обозы с ясаком от него втрое меньше стали?
– Нет, - воевода решительно хлопнул себя по бедру, - не мы Дурново назначали, и не нам им командовать. А казачков от него пострадавших ты не жалей, видит Бог, заслужили. И нам на будущее польза с этого, смотри, как наши-то казаки присмирели, уж и не помышляют больше бунтовать. А до Ромодановского донести стоит, вот только тут надо сделать это так, чтобы мы были вроде как и не причем. Хотя, со следующего месяца тут Черкасский на мое место сядет, вот пусть с Красноярским воеводой и разбирается. Но ты в Москву все же отпиши.
Дьяк кивнул, но невольно поджал губы, слишком уж ему не понравилось поручение воеводы, получается, себя Тит Васильевич пожалел, а его с письмом подставляет. Ладно, надо будет подумать, да попытаться затянуть с грамоткой, воеводе сейчас не до дел, он уже в мечтах о своей вотчине, куда отправится, как только сдаст дела.
– Там еще Любим Коровков, - перевел разговор с неудобной для себя темы дьяк, - свидеться желает, он еще прошлым годом в Нерчинск по поручению Ромодановского направлен был, по делам фарфоровым.
– Зачем ему?
– Хмыкнул воевода.
– Подорожная у него от князя-кесаря есть, а мне с ним встречаться ни к чему, ежели дело есть, пусть с тобой решает, ну а ежели ты решить не сможешь, пусть Черкасского дожидается, тот где-то на следующей седмице должен до Тобольска добраться.
– Любим не простой сотник, он при князе тайные поручения исполняет. Ждать Черкасского он вряд ли станет, направлен по делам спешным, - возразил служка.
– Ладно, - махнул с досады рукой Тит, - пусть после полдня приходит, поговорим.
Уходя от дьяка Тит Васильевич прикидывал какую пользу можно извлечь из встречи с сотником.
– 'А не послать ли мне с ним Андрейку в Москву?' - Размышлял при этом воевода.
– 'Парню вроде как уже двадцатый год пошел, пора и к делу пристраивать, хватит ему за спину братьев прятаться. Да и для будущего польза будет, вдруг там, в Москве, найдется куда пристроиться, а то вон Андриан, да Федор, старшие браться его уже вотчину поделили, да так поделили, что ничего Андрейке не достанется, один путь у него остается на службу устраиваться, надо будет отписаться Хованскому, пусть поможет при случае'.
– Да чтоб тебя..., - прошипел воевода, схватившись за спину. Вот ведь, стоило чуть забыть об осторожности и снова прострел.
– Нет, пора уже в вотчину перебираться, а то с такой службой скоро на погост снесут, - чуть слышно продолжал шипеть сквозь зубы Тит, ожидая когда боль хоть немного отпустит.
К чему такая спешка, Андрей не знал, но снарядили его в дорогу за один день:
– В Москву с отрядом Коровкова
– Все понял, отец, исполню как наказываешь.
– Исполнит он.
– Нахмурился Тит.
– Тебе и до Москвы будет непросто добраться, ты к седлу хоть и приучен, да не привычен, а с отрядом придется почитай два десятка дней в седле провести, и это самое малое. И никто из холопов с тобой не поедет, за конем самому придется присматривать и с общего котла со всеми кормиться. Не кривись, служба такая и есть, это дома можешь губы гнуть, а в походах для тебя никто стараться не будет, и сотника приказы будешь исполнять, а нет, так плетей отведаешь. Все, иди, завтра с утра и отъедешь.
Утром Андрея подняли еще по темну, помогли одеться, сунули в руки кошель с двумя десятками рублей, и подвели коня. А дальше..., дальше было плохо. Первый день пришлось в составе отряда отмахать верст пятьдесят, и это, как сказали служивые, они еще пощадили новичка, к концу дня болела не только спина, но и то, что пониже. С коня слезал в раскорячку:
– Ладно, - сжалился над ним сотник, - смотрю, к долгой поездке ты совсем непривычен, да и конь твой тоже больше по времени в конюшне простаивал, иди с Петром в тепло, без тебя обиходим. Васька, прими.
Откуда-то сбоку резво подскочил малец, принял повод и тут же сильно хлопнул своего коня по морде, кода тот в пылу ревности попытался цапнуть соперника. Служивые рассмеялись:
– Смотри-ка, не хочет, чтобы хозяин чужаком занимался. Такой верным до конца будет.
Но Андрею было не до земных радостей, до полатей бы дойти, причем знобило его прилично.
Через некоторое время боль в спине стала стихать, и боярин стал прислушиваться к происходящему доме:
– А дальше-то чего было.
– Спрашивал стрелец у мальца, неужто так никто и не помог.
– Нет, никто не помог, так и пришлось царю Леониду одному с тремя сотнями своих воинов противостоять персидскому правителю Ксерксу.
– Отвечал малец.
– Сколько было войск у правителя никто точно не знает, одни говорили, что всего тысяч восемьдесят, другие утверждали, что все двести пятьдесят, но царь Леонид не отступил, а выстроил своих воинов перед входом в ущелье и принял бой.
– Да иди ж ты, - ахнули воины, - да где же против такой тьмы устоять?
– Все так думали, и Ксеркс так думал, но просчитались. Воины Леонида стали в узком месте и использовать всю мощь своего войска правитель не смог, он вынужден был бросать в бой отряды один за другим, и все эти отряды сгорали в битве. Два дня спартанцы обороняли проход, но на третий день они были окружены и убиты, только одному воину удалось выжить, и то только потому, что он был до битвы оставлен больным в селе. Но это не уберегло его от позора, когда он возвратился в Спарту соотечественники дали ему прозвище Аристодем-Трус. А царь Леонид и его триста воинов стали легендой их имена были высечены в Фермопилах на плите, и даже спустя шестьсот лет люди помнили об этом и проводили состязания в честь царя, презревшего смерь.