Малец
Шрифт:
– Откуда известно?
– Встрепенулся сотник.
– Васька след разглядел.
– Показывай.
И действительно, когда вернулись назад, полверсты всего, на тропе, отходящей от дороги вглубь леса, четко отпечатались следы коня.
– А почему решил, что конь татарский?
– Правильно все Любим, татарский это конь, - подтвердил Архип, покосившись на мальца, натягивающего тетиву на лук, - у наших копыта чуть шире и передок не стерт. Татарские кони помельче и копыта у них тоньше, а что передок сточен, так это от того, что вынуждены корм из под снега выбивать.
– Может он один, - высказал
– А чего ему одному по лесам шляться.
– Не стал Архип щадить самолюбие командира.
– Этот на дорогу выходил, след проверял, да и сам наследил. Если они действительно за обозом идут, то по этой тропе к реке выйдут.
– Точно, - согласился с рассуждениями подчиненного Любим, - тогда выходит на реке они на обоз и нападут.
– Будем поспешать, или в обрат, подождем? Как бы на большой отряд не напороться.
– Поспешать будем, - решил сотник после недолгого раздумья, - был бы большой отряд, давно бы караванщиков побили, а раз следом идут, значит опасаются. Все по коням, рысью вдогон. Андрей с мальцом позади, в бой не встревать.
Шли на рысях около четырех верст, когда увидели впереди всадника галопом уходившего от отряда.
– Осади, - крикнул Любим Петру, сдуру решившему догнать татарина, - стрелой посечёт. Тут ватагой надо.
На присыпанный снегом лед реки выскочили дружно и тут же выхватили палаши, хоть и успел дозорный предупредить своих соплеменников, однако занятые сшибкой с защитниками обоза, они подготовиться к появлению отряда не успели. Любим несколько раз резко качнулся в седле, уходя от вероятно выпущенных навстречу ему стрел, и сильно рубанул палашом татарина, только-только оседлавшего коня. В том, что так удачно получилось, заслуги сотника не было, в пылу атаки он даже не успел сориентироваться, а вот конь успел разглядеть цель и правильно вынес седока на противника. До следующего всадника Любим не дотянулся, уж слишком резвым оказался татарин, да и конь у него под стать, буквально вывернул седока из под удара. Ну и ладно, стоять нельзя, мигом стрелой достанут, поэтому перенаправил коня на очередную цель, следом скачет Петр, может ему посчастливится сбить супостата. Однако долго везти сотнику не могло, в двадцати саженях дальше на дороге он видел татарина в огромной меховой шапке целящегося прямо в него. Любим качнулся сначала вправо, прячась за холкой коня, потом перекинул тело влево, одновременно смещая коня в туже строну, однако татарин на эти броски не купился и продолжал выцеливать седока, ожидая подходящего момента.
– 'Все, не увернуться', - мелькнула мысль, - 'точно стрелой достанет'.
Однако лук татарина вдруг отлетел в сторону, а сам он ухватился обеими руками за древко стрелы торчащей из груди. За время короткого боя сотник успел пролететь мимо обоза, и ему пришлось осаживать коня. Любим огляделся, напротив обоза он насчитал четверых поверженных противников, а еще несколько уходили галопом прочь от обоза прямо по реке, свои же вроде все в седле, значит живы удачно все прошло. Похлопал успокаивающе коня по шее и направился его назад.
– Ой спаси вас Бог служивые, - выскочил из-за опрокинутых набок саней купец, - век благодарить буду, а то со всем уже с жизнью распрощались.
– А чего ж охрану малую нанял?
– Спросил его сотник,
– Зачем так рискуешь?
– Дык свояк обещал меня здесь, у реки ждать, ан не встретились почему-то. А так-то завсегда десяток в охрану нанимаю.
– А почему из пищали не палил?
– Кивнул Любим на оружие в руках купца.
– Так, тож с фитилем, - сплюнул тот, - пока запалишь...
– Это да, - нервно хохотнул подъехавший Архип, - тут нужны кремневые замки.
Вот вроде бы только что пусто было на дороге, только сиротливо стояли брошенные сани с лошадьми, а миг и ото всюду повылезал народ. Архип и поглядел в сторону татарина, завалившегося навзничь со стрелой в груди:
– Смотри-ка, на самом деле попал, а я думал, малец просто прихвастнуть решил.
– Так это Васька его упокоил?
– Удивился сотник.
– Ага, десятка три саженей до него было, тут и пешему-то не попасть, а он с коня. Говорит, на удачу стрельнул.
– Вот тебе и малец, - хмыкнул Любим, - так это получается, стрельнул на удачу, а мне жизнь сохранил?
– Выходит так, - подтвердил Архип, - а чего по другим вдогон не стрельнул, хотя ему кричали, молчит.
– Правильно, что не стал, снесло б стрелу, все равно бы не попал.
Долго отдыхать не стали, как только схлынуло нервное напряжение от боя, так сразу снова зарядили в дорогу.
– Ну вот, - усмехался Андрей глядя на Ваську, - а ты говорил, что из татар воины добрые.
– Так тут мы их сходу сделали, - возражал тот, - да и не знали они сколько нас в самом деле, поэтому и подались в бега, а то бы кисло пришлось. Схватились бы за луки, да коней посекли, чего бы тогда делали?
Андрей задумался, правильно малец говорит, ежели б татары за луки взялись, то еще неизвестно как бы оно повернулось.
– Так ты думаешь, сотник зря сходу на татар полез?
Васька пожал плечами:
– В военном деле не бывает верных решений, неверные бывают, а вот верных, нет. С одной стороны можно выиграть битву, но проиграть войну, а с другой, можно выиграть войну не выиграв ни одной битвы.
– Как это, - хохотнул Андрей, - ну тут-то ты уже точно брешешь.
– Вот почему сразу 'Брешешь'?
– Малец сделал вид, что обиделся.
– Ты знаешь про победу Эпира Пирр?
– Опять что-то из старины?
– Ага, будет время, расскажу.
На подходе к Москве путникам стало несладко, приходилось постоянно обходить длинные обозы перемешивая потяжелевший снег на полях и уступать дорогу боярским выездам.
– Никак что-то затевается в Москве, - сделал предположение Петр.
– Вряд ли, - спокойно ответил ему Любим, - перед оттепелью всегда так, на днях припечет и снег с дороги частью сойдет, начнут обочинами пробираться, а еще седмицы две и кроме как конным по дороге не пройдешь.
Что сказать о нашем путешествии? Да нечего говорить - дорога, дорога и еще раз дорога. Ну или пока ехали по сибирским дорогам, то по большей части приходилось ночевать в лесу, а как выбрались в европейскую часть, то ночевка в избах стала обыденным явлением. Правда, были случаи, когда я отказывался в избах не только ночевать, но даже входить туда.