Маленькая Луна. Мы, народ...

Столяров Андрей

Да, этого ни в одном учебнике не прочтешь.

Умел он как-то оживить самые банальные темы. Спросили его об оккупации, учитель механическим голосом объяснил, что, по крайней мере формально, никакой оккупации нет. Западные страны оказывают нам безвозмездную гуманитарную помощь — согласно договорам, заключенным с правительством РФ. Никто не покушается на российский суверенитет. Россия присутствует во всех международных инстанциях, в том числе в ВТО, в Двадцатке, в Совете безопасности ООН. А Сибирская Федерация, Дальневосточная Республика, Башкирия, Татарстан — это исключительно наши внутренние дела… Сколько, однако, удается выразить интонацией! Когда так говорят, понимаешь все с точностью до наоборот… И тут же — совсем другим голосом, что гораздо интересней вопрос: было ли это предопределено? Конечно, можно рассматривать эту проблему в координатах «географического детерминизма», принципы которого сформулировал еще Монтескье: судьба страны определяется в основном ее географическим положением. По отношению к нам это выглядит так: Россия,

в отличие от Европы, вела многовековую изнурительную «степную» войну — войну с варварами, войну с кочевниками, готовыми ее поглотить. Авары, печенеги, половцы, берендеи, монголы… Это и обусловило наше социально-технологическое отставание: на Западе расцветали ремесла и города, пробивались ростки демократии, выборности, гражданских свобод, а русские выплачивали громадный «военный налог», непрерывно воюя и мучительно восстанавливая разрушенное. Нам было не до развития — лишь бы выжить. Отсюда и роль государства как интегратора всех национальных сил. Что, кстати, особенно ярко наблюдалось в эпоху социализма. Но также — и в эпоху Петра, и в эпоху Ивана Грозного. Вообще, какой бы исторический период ни взять… То есть у русских всегда был некий метафизический горизонт, некая общая цель, требующая фантастических сверхусилий. Всегда была высокая бытийная температура. Она и сплавляла нас в единую нацию, единый народ. А когда после хаоса перестройки пришли времена Большого распила, цель исчезла, как марево, как дым на ветру. Что нам предложила нынешняя эпоха: «Обогащайтесь»? Но ведь это уже не для всех, а исключительно для себя. И государство перестало для нас быть своим. Оно бросило нас, а мы в свою очередь махнули рукой на него. Мы перестали быть общностью, онтологической единицей, способной существовать в эпоху катастрофических перемен. Для русских «каждый сам за себя» — это смерть. Каток глобализации двинулся на нас раньше, чем мы успели это понять…

И еще он сказал:

— Вы думаете, у меня есть ответы на все вопросы? Таких ответов у меня, разумеется, нет. Ответы на все вопросы дает только религия. А у истории совсем другая задача: она пытается пробудить в человеке чувство единого исторического бытия, единство прошлого, будущего, настоящего…

Дискуссии эти продолжались и после уроков. Был, оказывается, такой Общественный клуб, между прочим, официально разрешенный немецкой администрацией. Выцветшая справка о нем висела в школе на доске объявлений. Собирались они два раза в неделю. Вета по какому-то таинственному наитию однажды проскользнула туда, устроилась в заднем ряду. Никто, кажется, этому не удивился.

Говорил в эту минуту Буртай, продолжая, по-видимому, некий спор, начавшийся некоторое время назад. Обращался он к человеку профессорской внешности: костюм, галстук, очки, клинышек седой бороды. Впрочем, все это изрядно потрепанное, сразу ясно, что поселенец, пытающийся, однако, сохранить божеский вид.

— У вас, товарищ, абсолютно неправильное представление о китайском социализме. Вы считаете, что при китайском социализме все будут ходит в военной форме и кушать рис. Это, конечно, не так. Вас никто не будет заставлять кушать рис. И в военной форме ходить тоже не обязательно. Партия уже давно отказалась от казарменных крайностей социализма, от принудительной уравниловки, от силовой дисциплины. Теперь взят курс на всестороннее и полное развитие каждой личности, которая свободно — я подчеркиваю: свободно — реализует свой творческий потенциал. Нынешний метод партии — не принуждение, а убеждение, демонстрация тех преимуществ социализма, благодаря которым он привлекателен для сотен миллионов людей…

Буртай ее поразил. Он говорил по-русски свободно, почти без акцента, без своего обычного дурацкого цоканья, характерного для мансоров. И хотя одет был в тот же страшноватый местный тулуп, в те же валенки-сапоги, в тот же вытертый нищенский малахай, который он, впрочем, в клубе с себя стащил, однако вовсе не выглядел придурковатым. Напротив, казалось, схватывал все на лету, отвечал быстро, аргументированно, не растекаясь пустопорожними словопрениями. Как будто ответ у него был подготовлен заранее и извлекался с компьютерной быстротой в нужный момент.

Так, после ядовитой речи профессора о сталинских лагерях, о преступлениях красных кхмеров в Камбодже, о репрессиях председателя Мао Буртай страстно сказал, что это, разумеется, позорная страница в истории социализма. Однако, заметьте, подобные методы нами осуждены: быть может, не слишком строго, но все же вполне отчетливо. Мы эти ошибки учтем. И вместе с тем обращаю ваше внимание на следующий момент. Всякая большая мировоззренческая идея должна созреть. Христианство, скажем, которое трактуется как религия всеобщей любви, тоже прошло через период подростковой жестокости, вспомните разрушение языческих храмов, насильственные крещения, религиозную экспансию Средневековья, вспомните инквизицию, которая уничтожила миллионы людей, преследование инакомыслящих, отлучение Льва Толстого… Христианству, чтобы цивилизоваться, потребовалось две тысячи лет. Только тогда оно стало терпимым, готовым к сотрудничеству с другими мировоззренческими системами. У нас, конечно, двух тысячелетий в запасе нет, но мы можем надеяться на целенаправленную воспитательную работу…

Вета в этой дискуссии далеко не все понимала. В школьном учебнике о социализме рассказывалось как-то не так. А тут, оказывается, бесплатное образование, бесплатная медицина,

молодежь из самых отдаленных селений могла поехать учиться в столичный университет. Значит, не только расстрелы и лагеря. Она смутно помнила, как отец говорил, что при советской власти человек, по крайней мере, был защищен: никто не мог выкинуть его с работы на улицу, каждому обеспечен был некий жизненный минимум, благодаря которому можно было существовать. Океанских яхт, конечно, не покупали, но и бомжи, в обмотках, в грязи, по помойкам, как тараканы, не шастали… Ей нравилась сама идея социализма: все люди равны, от каждого по способностям, каждому — по труду, прекрасное согревающее слово «товарищ», никто не тычет другому в глаза, что ты нищий, а потому — недочеловек. Бог с ней, с социальной терминологией! Главное, можно, оказывается, жить не только для себя, но — для всех. Здесь чувствовалось что-то светлое, сияющее, счастливое — то, ради чего, вероятно, мы и приходим в этот огромный мир. Не ради денег, а ради человеческой справедливости, не для обмана и лжи, а для счастья, озарения и любви. Было в этом что — то похожее на христианство, только не дальнее, за мистическим горизонтом, за пределами бытия, а свое, земное, близкое и родное, возможное здесь и сейчас…

Конечно, все было не так просто. Наличествовал в том же в клубе некий решительный человек, которого называли «майор»: ходил в пятнистом комбинезоне, голову брил, под носом оставлял щеточку темных усов. С учителем его связывали какие-то давние отношения: то ли они вместе где-то работали, то ли что. Так вот майор, видя, как у нее пылают глаза, скептически пояснил, что поет Буртай, разумеется, хорошо, и это не удивительно — Китай испытывает колоссальную потребность в ресурсах, у них задача: переключить эту трубу на себя. Однако, знаешь, ребята, которые оттуда, рассказывали, что социализм, он, конечно, социализм, но в городах, находящихся в китайской зоне ответственности, люди, которые с чем-нибудь не согласны, исчезают сразу и навсегда: вышел человек, скажем, из дома и не вернулся, и все, нет его, уже никто никогда не найдет. Говорят, это даже не спецслужбы государственные работают, а триады — китайская мафия, у которой здесь свои интересы. Наркотрафик в Европу, «белый путь Цань ю син», начинается именно там…

— Что же делать? — спросила Вета растерянно.

Ей физически больно было расставаться с мечтой.

Майор щелкнул твердыми пальцами:

— Ну, прежде всего, девочка, выбрось из головы всякий «китайский социализм». Глупости это — как бы ни разливался Буртай. Китайцы — это китайцы, а русские — это русские: то, что для них — сладкий рис, для нас — в горле ком… А вот есть, говорят, где-то за Омском такой городок, даже не городок, говорят, так — местность, ничья, брошенная деревня. И живут люди там, по слухам, совершенно свободно: без начальства, без мэра, без губернатора, без международной администрации. Сами решают — что им и как. Никто никого не обманет, не подведет. Законов у них вроде бы нет, есть только правила, и установлены они так, что жить человеку — легко. Ни один чужой в это поселение не войдет, будет плутать, будет ходить кругами, сутками, как замороченный: обычных дорог к этому поселению не ведет… Только если подскажет душа… Такой град Китеж… Вот там бы пожить…

— Сказка… — разочарованно ответила Вета.

А майор поднял руку и неторопливо поскреб ногтем бровь.

Лицо его приобрело хитрое выражение.

— Ну, это как посмотреть…

К счастью, школа в этом году закончилась. К счастью — потому что все весенние месяцы Вета прожила как в тумане. Стоило учителю войти утром в класс — а он вел у них не только историю, но и литературу, — стоило ему начать что-то рассказывать, и ее охватывал странный лихорадочный жар. Будто не кровь в ней текла, а летучий раскаленный эфир. В голове возникал легкий шум, звуки распадались на паутинные невнятные шорохи, сердце стучало, словно торопилось куда — то, кончики пальцев, напротив, были как будто из хрупкого льда. Она не понимала, о чем ее спрашивают. Лидка шевелила губами, но шевеление это не складывалось в слова. А если к ней обращался вдруг сам учитель, то отвечала она таким звонким голосом, который, казалось, сразу же превращался в хрусталь.

У других девчонок, впрочем, тоже горели глаза. Даже Лидка, подавшись за партой вперед, покусывала яркие губы. Вдруг начала их красить в какой-то интенсивно — фиолетовый цвет и была похожа теперь на куклу, неумело размалеванную детьми. Вете иногда хотелось ее ударить. Какое право Лидка имела на что-то претендовать? Неужели проклевываются в ее цыплячьих мозгах некие планы? Дура, дура набитая, к тому же уродина, каких поискать…

Здесь было совершенно не то, что с Гюнтером. С Гюнтером Вета как будто отрабатывала некий урок: иногда было странно, иногда любопытно, иногда даже приятно, как хмель от глотка вина. В любом случае ей хотелось, чтобы это быстрее закончилось. А тут — ошеломляющие смятение, беспамятство, лихорадка: от одного его голоса воздух подергивался слабо искрящейся мглой. По вечерам, особенно когда поселок стихал, у нее возникал какой-то сдвиг в голове. Ей казалось, что вот сейчас она встанет из-за стола — не рассуждая, не думая, — пойдет по темной улице к школе: горят в пристроенном флигеле два желтых окна, поднимется на второй этаж, откроет дверь… И что? Что она ему скажет?.. Что почти три месяца жила с немцем, который потом бросил ее? Что ее выщелкнули из консорциума, как ничтожную тлю? Иллюзий не было: ему, конечно, уже обо всем сообщили. Овчарка — вот как ее теперь звать…