Маленькая Луна. Мы, народ...
Шрифт:
— Кого я вижу… Товарищ Чень!.. Все агитируем за великое дело социализма?..
Буртай нахлобучил на голову малахай. Лицо его покрылось мягкими улыбчивыми морщинами.
— Моя-твоя, нацальника, не понимай… Цего спрашивай?.. Моя плёхо по-русски…
Низкорослый человек дико ощерился.
— Не прикидывайся фуфлом, великоханьская морда. Мы тебя уже целый месяц пасем… Ну — руки назад!.. Пошел!..
Вета, будто в обмороке, смотрела, как Буртай, окруженный парнями в комбинезонах, покручивая головой, выходит на улицу, как он, согнувшись, блеснув цепочкой скованных рук, втискивается
Раздалось за спиной шипение, как от змеи.
Тойлой, будто тень, возникший из складских недр, растянул поперек лица плоские губы.
Перевел взгляд на Вету.
— Ну что, поехали?
— Куда?
— В больницу.
— А может, я не хочу?
Ей казалось, что если Буртая нет, то все отменяется.
Тойлой, однако, придерживался другого мнения.
Он моргнул и еще раз моргнул. А потом взял Вету за локоть безжалостными жесткими пальцами.
На виске его вздулась гусеницей синеватая вена.
— Поедешь, поедешь, куда ты денешься, — ласково сказал он.
Ночью она проснулась. Было тихо, слабое сияние звезд проникало в комнату. Предметы были очерчены темными контурами бытия. Тикали на стене большие часы, повешенные еще отцом. Стрелки их показывали половину третьего. А когда она осторожно, сбоку, посмотрела в окно, то увидела все тот же до мельчайших подробностей знакомый пейзаж: двухэтажные коробки коттеджей, образующие «проспект», гниловатое скопище деревянных домов, расползающихся в обе стороны, силикатное здание администрации, подсвеченное прожекторами, а еще дальше, в звездном безмолвии тундры, — вертикальные, чуть подрагивающие язычки оранжевых газовых факелов.
Правда, видела она и нечто иное: клубы мутного дыма, прорезанные высверками огня, медленно плывущие в небе обломки досок, камней, расползающуюся по горизонту багровую медузу пожара.
Картины накладывались в сознании. Просвечивали одна сквозь другую, как бы медленно совмещаясь. И это был вовсе не сон. Это была чудовищная реальность, по-видимому, готовая воплотиться.
Часы на стене отсчитывали не время.
Часы отсчитывали те умозрительные мгновения, которые еще оставалось жить.
— Я привезла сюда смерть, — сказала она.
Голос прозвучал в тишине, будто на кладбище.
Она даже представляла теперь, как выглядит эта смерть — серые, чуть выпуклые таблетки, запаянные в пластик по двадцать пять штук. При досмотре, уже на въезде в поселок, немка-охранница вывалила их на стол из полиэтиленового мешка, врученного ей Тойлоем. Вета помнила, как брезгливо поджались у охранницы губы, когда она прочитала на упаковках надпись «контрацептив». По лицу ее было понятно, что она думает в эту минуту: русская потаскушка, готовая вываляться в любой грязи. Вот из-за таких, как она, ей даже с мужем, тоже охранником, приходится общаться через презерватив. А вдруг он подхватит что-нибудь на стороне.
Расчет Буртая оказался правильным.
Охранница к груде фармацевтического дерьма даже не прикоснулась.
Бросила, словно плюнула:
— Забирайт это… Можете проходийт…
Ей,
У меня нет времени, подумала Вета. Часы стучали, оказывается, не на стене, а прямо в лобных костях. Звук был тупой, будто ударял изнутри, и тревожный — подталкивающий сердце и кровь.
Она не помнила, как очутилась на улице. Внезапно сообразила: я ведь больше сюда не вернусь. Оглянулась — в квартире был не выключен свет. Два соседних окна распластались, как желтая бабочка, распятая темнотой.
Ничего, ничего!..
Во флигеле, пристроенном к школе, тоже горели на втором этаже два окна. Тумана сегодня не было, висела над крышами зеленоватая большая луна. Вета подождала, пока проползет транспортер, на скошенной кабине которого блестел фосфоресцирующий квадрат с эмблемой внутри, и, перебравшись через выдавленную им грязь, взлетела на по лестнице. Дверь распахнулась как бы сама собой. И, шагнув в комнату, неприятно залитую матовой белизной, она выдохнула из себя только два слова:
— Скорей… Уходить…
На большее у нее не хватило воздуха. Он сгорел, оставив в легких жаркую пустоту. Кто-то взял ее за руку, усадил на стул. Всплыло лицо майора, который сказал:
— Раз… два… три… Отдышалась?.. Теперь — давай по порядку…
Тут она неожиданно успокоилась и сжато, внятным голосом рассказала, как Буртай попросил ее съездить в город, как ее осматривала врачиха, тыча ледяными пальцами в низ живота, как Буртая арестовали, как ее буквально насильно потащил в город Тойлой, как там, в клинике, у нее ничего не нашли и как Тойлой, видимо, с кем-то встречавшийся, вручил ей на обратном пути полиэтиленовую сумку с таблетками.
Главное — как она увидела, что вокруг все горит и как пожирает собой горизонт багровая огненная медуза.
— А таблетки такие — знаете, мышиного цвета, чуть-чуть выпуклые, размером… примерно… ну — вот!.. — она подняла, показывая, ноготь большого пальца.
— И поверхность как будто слегка ворсинчатая?..
— Кажется, так…
— Ну, ядрить твою в кочерыжку! — весело воскликнул майор. — Это, видимо, термофор, военный термит, видел я его как-то в действии, сильная вещь, горит пять секунд, прожигает металл толщиной в сантиметр… Если эти таблетки налепить на трубу… — Он повернулся к учителю, который сидел, сложа руки, не шевелясь. — Видишь, а ты: подождем, подождем… Чего ждать — пока тут рванет?..
— Уже скоро, сейчас… — слабым голосом произнесла Вета.
— Тебе сказал этот… Тойлой?..
— Нет, я просто чувствую… чувствую…
Хронометр у нее в голове стучал все сильней.
— А что? — хрипловато высказался майор. — Предчувствие — штука серьезная, ёк-поперёк!.. Ты, студент, давай плечами не пожимай. Побывал бы в Афгане, в Чечне, по-другому бы заговорил. Каждый шорох в себе стал бы брать на учет, каждый пук… Вот, помню, был у меня случай в одном ауле. Пятеро нас, идиотов, поперлись туда… — Он, будто выключенный, замолчал. — Ладно, это потом… — сморщился, утопив в обветренной коже глаза. — Машину бы где-то взять, это да… Не топать же через тундру пешком…