Мальпертюи

Рэ Жан

– Ах, отец Эвгерий! – вскричал аббат со слезами в голосе. – Да сбудутся слова ваши! Но даже для такого святого человека, как вы, задача эта ужасная, если вообще выполнимая.

Должно быть, он прочел на моем лице осуждение, с коим я воспринял такое сомнение, недостойное служителя церкви, ибо тут же добавил:

– Простите… недостаток веры в бесконечное милосердие Господне – величайший грех.

Помолчав, Дуседам тихо спросил:

– И… как он?

– Ободритесь, – отвечал я, – жизнь его вне опасности, но дух, верно, едва удерживается на скользком краю пропасти. К нам его привела

молодая женщина из здешних мест, некогда ушедшая из своей деревни в город.

Кажется, в дороге их постигли какие–то несчастия, весьма его напугавшие и удручившие.

Брат лекарь, коего вниманию я поручил несчастного, самоотверженно ухаживает за ним, и, по всей видимости, удовлетворен теперешним состоянием больного.

Монастырский устав запрещает женщинам находиться здесь, в противном случае я охотно позволил бы той славной и отважной девушке остаться у его изголовья.

– Несчастия… – прошептал аббат Дуседам, – все то же самое…

– Бог мой, дорогой Дуседам, будьте уверены, что я расспросил девушку – кстати, ее зовут Бетс, и я хорошо знаю ее почтенную семью. Немного она могла рассказать – только про какое–то кошмарное видение, внезапно возникшее из тумана: три отвратительных чудовища неоднократно пытались преградить им путь, но отступали, когда из тумана раздавался чей–то громкий и чистый голос.

Всякий раз ужасные фантомы спасались бегством с криком «Эуриалия! Эуриалия!» – и, по словам Бетс, сами казались очень напуганными.

Доблестная девушка все время молилась и справедливо полагает, что по этой причине посланцы Лукавого не смогли причинить вреда ни ей, ни ее спутнику.

Однако ж сей последний весь трясся в лихорадке, когда она привела его к нам, и разум его помрачился. Вам что–нибудь понятно во всем этом, дорогой аббат?

– Боюсь, что так, – ответил он печально. Я продолжал:

– Бетс передала мне туго скрученные листы бумаги, пояснив, что они были написаны ее другом за три дня и три ночи. Ей самой недостало ни любопытства, ни времени на чтение, зато она была уверена, что мне удастся извлечь из написанного какие–нибудь сведения…

Тут я замолк в замешательстве.

– Я прочел… и как бы это сказать?… «Когда Бог хочет наказать кого, то отнимает у него разум». Но к чему бы захотел он наказать несчастного юношу, против которого ополчились силы тьмы? Поистине, Дуседам, большую тяжесть удалось бы мне снять с души, будь я уверен, что страницы эти исписаны безумцем…

– Он вовсе не безумец! – твердо заявил Дуседам.

– Боюсь, что нет, – просто ответил я, – а тогда: да защитит его Господь!

– Доверьте мне эти записи, – попросил аббат.

– Разумеется, только при условии, что у вас достанет сил на чтение – не забывайте, дорогой друг, вы и сами нездоровы.

– Не так уж я болен, – возразил аббат. – К тому же, отец Эвгерий, я спешил сюда, ибо все во мне решительно требует: нельзя терять ни минуты!

– Возможно, вы правы, – согласился я после некоторого раздумья. – Бумаги вам передадут. Быть может, вам удастся прояснить хоть немного этот ужасный мрак!

Я вновь навестил аббата в полдень; он едва притронулся к легкому кушанью, принесенному братом поваром.

– Вы прочли? – спросил я, и сердце мое

сжала тревога.

Аббат Дуседам поднял на меня расширенные страхом глаза.

– Прочел… Ах, отец Эвгерий, мой юный друг не лгал! Все это ужаснейшая правда.

– Господи прости! – вскрикнул я. – Бог не допустил бы подобного!

Аббат прижал ладонь к влажному от испарины лбу.

– Мне надобно собраться с силами, подумать, связать воедино разрозненные обрывки – и тогда, отец Эвгерий, надеюсь, смогу внести хоть немного ясности во все это дело. Пока же… Он явно колебался.

– У меня к вам просьба, я прошу об огромной услуге, какой бы невразумительной она вам ни показалась. Речь идет, увы, о личном одолжении… я вынужден ужаснейшими обстоятельствами…

– Говорите же, все, что в моей власти, будет сделано, да и вся монастырская братия готова помочь вам.

– По календарю у нас сегодня… – едва слышно произнес он.

– Последний день января, праздник святой Марселии, рожденной в Риме в 350 году и умершей в начале следующего столетия. Жизнь ее могла бы служить назидательным примером, но обстоятельства мало известны; очень немного найдется на сей счет и в агиографических трактатах. Поверьте, дорогой друг, я весьма об этом сожалею.

– Назавтра… – продолжил аббат Дуседам, глядя куда–то вдаль.

– День Очищения: будем готовиться достойно встретить послезавтрашний день Сретения.

– Сретение! – воскликнул больной. – Да! Да! Именно Сретение я имею в виду.

– В этот день принято давать девятидневные обеты – вы, разумеется, осведомлены, насколько они действенны. В деревне зажигают освященные свечи, пекут вафли, блины и печенье

«дарьоль», часть испеченного жертвуют в монастырь. Люди тушат зайцев, пойманных силками, немало неудачливых кроликов испускает последний вздох и попадает в кастрюлю, а уж о курах и утках и говорить нечего.

Праздник этот всегда исполняет меня радостью, а в ней, пожалуй, чуть–чуть ощутим языческий привкус – ведь это праздник света, как вы полагаете?

– Свет! – воскликнул аббат Дуседам. – Ах, отец Эвгерий, свет совершенен и абсолютен только как атрибут Бога; в нашем же несчастном мире порождения тьмы льнут к свету подобно инфернальным кровососам.

Возбуждение и нервозность аббата я отнес на счет снедавшей его лихорадки.

– Вы как будто говорили о какой–то услуге, – переменил я тему разговора.

Никогда прежде не приходилось мне читать столь страстной мольбы в человеческих глазах.

– Не спрашивайте меня о причине, хотя бы пока, – простонал он. – Возможно, Господь смилостивится надо мной и избавит от мук, кои я провижу и коих неизбывности страшусь. Сретение… Отец Эвгерий, в ночь на Сретение меня надо замкнуть накрепко в помещении с такими решетками на окнах, чтобы исключить возможность побега.

– Что ж, – удивленно согласился я, – к вам никто не сможет проникнуть.

– Не того я страшусь, – вскричал он, – не меня надобно оградить от неких маловероятных пришельцев, меня надо защитить от себя самого! Нужна такая комната, откуда ни за что не выйти, да чтоб меня никто не выпустил! Ах, отец Эвгерий, тяжко обращаться к вам с подобной мольбой и не сметь должным образом объясниться.