Мальтинская мадонна

Попов Александр

А на Галину свалилась новая беда - умерла дочка, и семи лет девочке не минуло. Как не лелеяла мать Татьянку, как не бегала с ней по разным поликлиникам, именитым врачам да бабкам знахаркам, а врожденная болезнь одолела-таки.

Так оборвалась последняя живая ниточка к Григорию.

* * * * *

"Как хорошо сказала тетя Шура: и оставалось для моей матери в утешение только память, память сердца, а ему не прикажешь "забудь и откажись", подумалось Ивану, сидевшему у окна, но не смотревшему в него. Быть может, важнее теперь для Ивана стало то, что происходило в его душе - она, казалось, оживала после долгого онемения, заявляла о себе какими-то энергичными, бодрящими накатами и толчками.

"Хотя

следует уточнить: в жизни по-разному выходит - ведь многое от самого человека зависит. Меня, к примеру, взять: была у меня любимая девушка, а надо было забыть ее, отказаться от нее, потому что карьере моей мешала. Я и забыл. И отказался. Такой я замечательный человек, - словно бы общаясь, скосил он глаза на портрет матери. Повел в улыбке щекой, но улыбка не получилась.

Увидел в стекле, как его лицо сморщилось.

"Уж не захныкать ли собралось, дитятко великовозрастное?"

С трудом, но настойчиво преодолевал Иван раздражение и прихлынувшую из каких-то притаенных уголков души горечь. А хотелось тишины и света в себе. Хотелось вспоминать, и только о матери, чтобы яснее увидеть и понять то, чего раньше не видел и не понимал. Не видел и не понимал по разным причинам - когда-то по возрасту, когда-то по внутреннему противлению, продиктованному желанием строить свою личную жизнь по другим, чем у матери, правилам и законам, подсмотренным у кого-то или придуманным самим.

Горевала Галина долго и страшно. Страшно, потому что никого не хотела видеть, чтобы разделить свое горе, утешиться сторонним участием: разуверилась и в людях, и в жизни и просто, наконец, устала. Только Шуру и допускала к себе. А та старалась почаще наезжать в Иркутск, чтобы "вытянуть" подругу и сестру из "болотины". Выхудала Галина, изжелтилась, и без того худенькая, а тут хоть никому не дыши на нее - повалится. Но время шло, и хотя не столько лечило, а подсказывало, наталкивало на простое и спасительное - ведь не откажешься добровольно от молодости и здоровья, от верных друзей, от родственников и любимой работы.

Однажды на улице к Галине пристал молодой высокий артиллерийский офицер. Улыбчивый, открытый, в отутюженной форме, представился, щелкнув каблуками сверкающих хромовых сапог:

– Данила Перевезенцев. Прошу любить и жаловать!

"Любить" - чуть не гаркнул, а "жаловать" - почти шепнул.

Ласковыми глазами заглядывал в ее строгое, утянутое на щеках лицо.

Галина испугалась, что может потянуться за этим веселым, красивым молодым мужчиной и, кто знает, полюбить его. И отбивалась, как могла. Но не столько, казалось, от Данилы, сколько от неотвратимых перемен, которые, несомненно, далеко уведут ее от Григория. И даже не столько уведут от Григория, которого уже никакими силами не вернешь, а сколько нарушится жизнь ее сердца.

Неделю, другую, месяц не отвечала на приставания и ухаживания бравого офицера жизнелюбца. А не унывавший Данила выследил, где она жила, и вечерами в темных узких коридорах малосемейного общежития даже зимой витал запах цветов, которые приносил либо он сам, либо кого-нибудь подсылал. Соседки Галины по общежитию нередко восклицали: "Ой, смотри, Галка, отобьем! Ломаешься, как девочка..."

Но как могла она объяснить им - чтобы полюбить другого, склониться к его плечу, нужно как-то вытеснить из сердца прошлое, забыть дочку!

Приезжала Шура, ругала подругу:

– Воротишь нос от офицера?!
– хваталась она за голову.
– У-у-у! Вы только посмотрите на эту Кулему Ивановну!
– Успокаивалась, спрашивала: Крепко помнишь Григория?

– Крепко. И... люблю.

Но "люблю" уже как-то смущало ее.

Обе прижимались друг к дружке и отчего-то плакали.

– Какая ты счастливая, Галка: так любить, так любить!.. Я вот за своего Кольку выскочила, а любила ли - уж и не помню. Родила, вторым

скоро разрешусь. Теперь срослись сердцами так, что разрывай тракторами - разорвут ли? А у тебя вона как не-е-е-ежно. Любо-о-о-овь! Уж я, сибирский валенок, о ней и думать не смею... От офицерика-то ты все же не отворачивайся - видела я его в подъезде с букетиком. Славненький. Офицер одно слово! У нас в Мальте, сама знаешь, ежели какая выскочит за летуна со Среднего - так представляется, что не живет и не ходит она по земле, а прямо-таки летает. Такая довольная, такая счастливая, что за офицера-то выскочила, да к тому же за летуна!.. Предложит, Галка, - не отказывайся! Поняла? Жизнь-то одна!

Галина и не думала отворачиваться от настойчивого, во всех отношениях славного Данилы. Просто не могла она так сразу уговорить свою совесть. А Данила понравился ей в первый же день.

Сыграли свадьбу; родители Галины предлагали в Мальте, но она наотрез отказалась - возможно ли там, где любила Григория, где столько напоминает о нем?

Зажили хорошо, в достатке, хотя сначала ютились в общежитии. Разницей в три года родились Елена и Иван - здоровенькие, смазливые ребятишки.

Вскоре Перевезенцевы получили трехкомнатную квартиру в Иркутске, чуть не в центре, на нескончаемой, но удобной для нормальной жизни улице Байкальской. Квартира была в небольшом старинном трехэтажном доме, с высокими потолками, с роскошным просторным балконом, украшенным лепниной и чугунным литьем. Летом Галина выращивала на нем столько и в таком богатом разнообразии цветов, что редкий прохожий не задирал голову, любуясь и дивясь невольному празднику жизни. Галина вообще умела окружить свою семью красотой, уютом и покоем. В квартире в любую минуту любого времени года и пылинки, казалось, невозможно было сыскать. А белье, скатерки, занавески все так и дышало свежестью, чистотой, радовало глаз и сердце вышивками хозяйки. Сказать, что жили Перевезенцевы богато - нельзя, но семья офицера в те тихие, в чем-то благодатные времена Союза бедствовать, разумеется, не могла. Лишнюю копейку старались потратить на отдых у моря или на Байкале; порой забирались в таежье, в Саяны, сплавлялись по горным рекам; бывали и за границей. Галина стремилась увидеть мир и заражала азартом к путешествиям и походам не охочего до перемены мест мужа, которому в отпуска и по выходным милее был диван.

Муж ее легко, без видимых усилий продвигался по службе - года через четыре после свадьбы занимал уже немаленькую должность в комендатуре иркутского гарнизона, и среди сослуживцев считался везунчиком, баловнем судьбы. Не мотались Перевезенцевы по военным городкам и захолустьям огромной страны, как многие другие офицеры со своими домочадцами.

И сама Галина преуспевала - перешла из столовой в управление ведущим специалистом. С годами она вызрела в истинную красавицу, и, казалось окружающим, совсем не старела, а, напротив, молодела, набиралась каких-то неведомых для остальных молодильных сил. Ни после первых, ни после вторых родов не раздобрела, не огрузнела бедрами, лишь лицом округлилась. Вся была стройная, изящная, бегучая, а глаза, сдавалось, горели. Редко кто видел Галину унылой, раздраженной - словно бы наверстывала она упущенное в ранней молодости и словно бы намекала людям: "Ну, что вы ей-богу так унылы и скучны? Жизнь проходит, и ни одной минуте не повториться. Вы меня понимаете?"

Шура приезжала в гости - щупала, теребила сестру:

– Не баба ты - куколка!
– Хитровато-насмешливо прищуривалась: - Оно и понятно: за офицером, не изработалась, поди. Цацечка, одно слово!

Галина не обижалась на сестру:

– Кому-кому, но только не тебе, Шурка, жалобиться на судьбу: муж работящий да здоровяк, дети какие славные - вот оно наше женское счастье.

И они обе начинали друг перед дружкой нахваливать своих мужей, и как бы открывали обе, что мужья их столь хороши, что не надо и лучше.