Малыш
Шрифт:
– Нет. Это очень частное. Это не всегда и не везде. Если я думаю только головой, то почему я совсем не могу размышлять без рук?..
Я чувствую, что мы вступаем на скользкую почву. Центр категорически предписал мне любой ценой уклоняться от разговоров, которые могли бы навести Малыша на идею аборигенов. И предписал, надо сказать, правильно. Совсем избежать таких разговоров не удается, и в последнее время я заметил, что Малыш как-то очень болезненно переживает даже собственные ссылки на свой образ жизни. Может быть, начинает догадываться? Кто его знает… Я уже несколько дней жду его прямого
– Почему вы можете, а я не могу?
– Этого мы еще толком не знаем, – признаюсь я и осторожно добавляю: – Есть предположение, что ты все-таки не совсем человек…
– Тогда что же такое человек? – немедленно осведомляется он. – Что такое человек совсем?
Я очень неважно представляю себе, как можно ответить на такой вопрос, и обещаю рассказать ему об этом в следующую встречу. Он сделал из меня настоящего энциклопедиста. Иногда я круглые сутки глотаю и перевариваю информацию. Главный Информаторий работает на меня, крупнейшие специалисты по самым различным отраслям знания работают на меня, я обладаю правом в любую минуту связаться с любым из них и просить разъяснений – относительно моделирования П-абстракций, обмена веществ у абиссальных форм жизни, методики построения шахматных этюдов…
– У тебя усталый вид, – сочувственно замечает Малыш. – Ты устал?
– Ничего, – говорю я. – Терпеть можно.
– Странно, что ты устаешь, – сообщает он задумчиво. – Я почему-то никогда не устаю. А что такое, собственно, усталость?
Я набираю в грудь побольше воздуху и принимаюсь объяснять ему, что такое усталость. Не переставая слушать, он раскладывает перед собою камешки, которые обработал для него старый добрый Том, придав им форму кубиков, шаров, параллелепипедов, конусов и более сложных фигур. К моменту, когда я заканчиваю, перед Малышом вырастает сложнейшее сооружение, решительно ни на что не похожее, но тем не менее в своем роде гармоническое и странно осмысленное.
– Ты рассказал хорошо, – говорит Малыш. – Скажи мне, наша беседа записывается?
– Да, конечно.
– Изображение хорошее, четкое? Изображение!
– Как всегда.
– Тогда пусть эту фигуру посмотрит дед. Посмотри, дед: узлы остывания здесь, здесь и здесь…
Дед Малыша, Павел Александрович Семенов, работает в области реализации абстракций в смысле Парсиваля. Он довольно рядовой ученый, но большой эрудит, и Малыш поддерживает с ним постоянную творческую связь. Павел Александрович говорил мне, что Малыш мыслит зачастую наивно, но всегда оригинально, и некоторые из его построений представляют определенный интерес для теории Парсиваля.
– Обязательно, – говорю я. – Непременно передам. Сегодня же.
– А может быть, это пустяки, – вдруг заявляет Малыш и одним движением сметает всю свою конструкцию. – Что сейчас делает Лева? – спрашивает он.
Лева – это старший инженер базы, большой шутник и анекдотчик. Когда Лева беседует с Малышом, околопланетный эфир заполняется хохотом и азартными визгами, а я испытываю что-то вроде ревности. Малыш очень любит Леву и обязательно каждый раз спрашивает о нем. Иногда он спрашивает и о Вандерхузе, и тогда чувствуется, что сладостная тайна бакенбард до сих пор осталась для него неразгаданной
– Лева спит, – говорю я. – У нас тут сейчас ночь, вернее, ночное время бортовых суток.
– Значит, ты тоже спал? Я тебя опять разбудил?
– Это не страшно, – говорю я искренне. – Мне интереснее с тобою, чем спать.
– Нет. Ты иди и спи, – решительно распоряжается Малыш. – Странные мы все-таки существа. Обязательно нам нужно спать.
Это «мы» подобно бальзаму проливается на мое сердце. Впрочем, Малыш последнее время часто говорит «мы», и я уже понемножку начал привыкать.
– Иди спать, – повторяет Малыш. – Но только скажи мне сначала: пока ты спишь, никто не придет на этот берег?
– Никто, – говорю я, как обычно. – Можешь не беспокоиться.
– Это хорошо, – говорит он с удовлетворением. – Так ты спи, а я пойду поразмышляю.
– Конечно, иди, – говорю я.
– До свидания, – говорит Малыш.
– До свидания, – говорю я и отключаюсь.
Но я знаю, что будет дальше, и я не иду спать. Мне совершенно ясно, что сегодня я опять не высплюсь.
Он сидит в своей обычной позе, к которой я привык и которая уже не кажется мне мучительной. Некоторое время он всматривается в потухший экран во лбу старины Тома, потом поднимает глаза к небу, как будто надеется увидеть там, на двухсоткилометровой высоте, мою базу, состыкованную со спутником Странников, а за его спиной расстилается знакомый мне пейзаж запрещенной планеты Ковчег – песчаные дюны, шевелящаяся шапка тумана над горячей топью, хмурый хребет вдали, а над ним – тонкие длинные линии колоссальных, по-прежнему и, может быть, навсегда загадочных сооружений, словно гибкие, тревожно трепещущие антенны чудовищного насекомого.
Там у них сейчас весна, на кустах распустились большие, неожиданно яркие цветы, над дюнами струится теплый воздух. Малыш рассеянно озирается, пальцы его перебирают отшлифованные камешки. Он смотрит через плечо в сторону хребта, отворачивается и некоторое время сидит неподвижно, понурив голову. Потом, решившись, он протягивает руку прямо ко мне и нажимает клавишу вызова под самым носом у Тома.
– Здравствуй, Стась, – говорит он. – Ты уже поспал?
– Да, – отвечаю я. Мне смешно, хотя спать хочется ужасно.
– А хорошо было бы сейчас поиграть, Стась. Верно?
– Да, – говорю я. – Это было бы неплохо.
– Сверчок на печи, – говорит он и некоторое время молчит.
Я жду.
– Ладно, – бодро говорит Малыш. – Тогда давай опять побеседуем. Давай?
– Конечно, – говорю я. – Давай.
1970