Малышка
Шрифт:
— Опыт, мамочка, это не формула, которой можно рассчитать возможную степень чужих ошибок, — говорю почти зло, хоть честно стараюсь держать себя в руках. — Если бы ты сдавалась так же просто, как пытаешься убедить сдаться меня, то никогда бы не стала той, кем есть сейчас. Я люблю тебя, правда, но хватит уже думать, что тебе виднее. Тебе не может быть виднее хотя бы потому, что я — это не ты, и Рэм — не один из твоих мужчин. У нас своя жизнь и своя история. Каким бы ни было мое решение, ты можешь его принять или не принять. И дальше этого ты не пойдешь. Даже если мне захочется наступать на одни и те же грабли снова и снова, лупить по одной и той же шишке —
Боль на лице мамочки такая невыносимая, что на миг меня одолевает слабость и хочется отмотать назад все свои злые слова, броситься ей на шею и попросить просто молчать. Но пытаться переиначить сказанное — все равно, что ловить бабочек сачком без сетки.
Мамочка просто кивает, поворачивается и исчезает в салоне автомобиля. Я провожаю его взглядом, пока он не сливается с потоком машин.
Черт, мне нужно кофе. Много, много кофе. И сладости. Не могу думать без дозы «гормонов счастья».
Глава двадцать девятая: Рэм
Я смотрю на телефон в своей руке и мысленно прокручивая в голове слова отца.
Что за долбаный за нахуй? Почему нельзя было сказать это все в глаза? Почему по телефону? Потому что Ени была здесь и рядом мы могли бы…
Единственная причина, по которой я не разбиваю телефон вдребезги — я не хочу потерять связь со своей Бон-Бон. Прошло уже больше трех часов, но от нее ни слуху, ни духу. И после звонка отца я начинаю догадываться почему. Хитро, ничего не скажешь. Не сомневаюсь, что эту комбинацию придумала ее мать: развести нас по углам и огорошить «чудесным известием» о моем возможном отцовстве. Конечно, рядом друг с другом у нас было больше шансов не вестись на откровенную ересь. Теперь же мне остается только догадываться, что за чушь ей успели скормить и каким соусом сдобрили это дерьмо.
Практически ни на что не рассчитывая, набираю Бон-Бон. Естественно, она не берет трубку и нет смысла наяривать снова и снова. Это же моя упрямая девчонка — ответить только тогда, когда посчитает нужным. Возможно, наши отношения развиваются слишком быстро, но кое-что я все-таки усвоил: Ени не из тех женщин, которые не берут трубку в надежде на то, что мужчина будет проявлять свою любовь навязчивыми звонками. Максимум, чего добьюсь, так это выключенного телефона и глухого игнора.
Я, блядь, слишком молод, чтобы быть отцом. А если уж на то пошло, я точно не готов становиться отцом ребенка Ольги. Она принимала противозачаточные, потому что еще на заре наших отношений мы решили, что если у нас и будут дети, то после того, как мы оба созреем для этого решения. И совершено точно, это не будет незапланированная беременность. Почему у меня такое чувство, что меня нагнули и наебали?
Падаю на диван, откидываю голову на спинку и пытаюсь сосредоточиться.
Как бы там ни было, тесту на отцовство быть — я, мать его, не намерен верить на слово в таких вещах. Если эта тварь врет, то я лично позабочусь о том, чтобы это ребенок стал последним, которого она родит, потому что такие суки не должны размножаться. А если не врет?
Хрень собачья!
Хочется крушить все, что попадет в поле моего зрения. Хорошо, что в баре есть коньяк: наливаю полный стакан, и сразу же наполовину опустошаю. Крепкий алкоголь обжигает горло, бултыхается в желудок огненной кляксой. Морщусь, достаю сигарету, закуриваю и вдруг ловлю себя на том, что мечусь по комнате, словно зверь в клетке.
Не представляю, что буду делать, если ребенок все-таки мой. Это будет просто жопа. Ну какой из меня отец?
Стук
Но все манятся, когда я вижу, кто стоит на пороге.
— Бон-Бон…
Даже хочется протянуть руку, чтобы проверить, не брежу ли после двух стаканов. Обычно мне нужно куда больше, чтобы надраться, и сейчас я трезв, как стекло, но разве Ени не должна шарахаться от меня, как черт от ладана?
— Нам нужно поговорить, доберман.
Конечно, нам нужно поговорить.
Отступаю, следя за тем Ени проходит в номер и, поднимая взгляд к потолку, словно к небесам, мысленно благодарю бога, что он вложил в эту хорошенькую голову столько чудесных мозгов. Понятия не имею, во что выльется наш разговор, но одно то, что она пришла сама и не врезала мне чем-нибудь тяжелым, внушает оптимизм.
Ени останавливается посреди комнаты, неодобрительно смотрит на стакан и початую бутылку коньяка, на полную пепельницу окурков. Пожимаю плечами: как мог — так и успокаивался. Лучше, чем превратить номер в хлам.
После минутного колебания, Бон-Бон берет на треть наполненный стакан, смотрит в янтарную жидкость, словно в зеркало откровения, а потом залпом выпивает до дна. Кривится, кашляет и очень неумело пытается скрыть выступившие слезы. Я правда пытаюсь сдерживаться, но ее лицо в этот момент такое милое, что смех непроизвольно вырывается наружу.
— Пить ты не умеешь, — констатирую я.
— Тоже мне выдающийся талант, — сиплым голосом отвечает Ени и елозит языком во рту. — Мои пробы провалились.
— Тебя прослушивали слепоглухонемые?
Моя лесть явно ей по душе, потому что Бон-Бон начинает улыбаться, и я снова вижу перед собой девчонку, которая ворвалась в мою жизнь идиотскими полосатыми гольфами, взрывным характером и обезбашенностью. И на душе становится легче, потому что какой бы ни была ее реакция на случившееся, она точно не из перечня типовых.
— Я думаю, нам нужно обсудить дату, — старательно пряча улыбку, говорит Бон-Бон.
— Дату… чего? — Я серьезно болен этим торнадо, потому что ни с того ни с сего начинаю изображать из себя хищника и подкрадываться к ней мягкими шагами.
— У кого-то слабая память, — журит Бон-Бон.
— Старичкам простительно, — передразнивая ее, парирую в ответ. — Так что за дату ты хочешь обсудить, малышка?
— Дату, когда окольцую тебя на веки вечные, доберман.
Святой боже! Мои бедные яйца в это момент сжались так сильно, что, кажется, на хрен залезли внутрь. Никогда в жизни не испытывал такого облегчения.