Малышка
Шрифт:
Я смотрю на фотографию Ольги с сигаретой, потом слушаю ее угрозы и пренебрежительное отношение к тому, что растет у нее в животе — и медленно вскипаю.
Я не хочу становиться отцом — это правда, и даже авария ничего принципиально не изменило в моем отношении к детям. Правда, тут есть пара оговорок. Мысль первая: мысль о том, что у нас с Бон-Бон будет парочка карапузов в некотором обозримом будущем мне не противна и она меня не пугает. Я даже вполне могу представить себя папашей с коляской. Даже мысль о том, что моя тоненькая балерина станет круглой, как футбольный мяч, кажется вполне забавной. Мысль
И все же меня буквально разрывает на части от одной мысли, как эта тварь собирается использовать маленькую жизнь, которая виновата лишь в том, что ее мать оказалась меркантильной мстительной сукой. Конечно, я с самого начала прекрасно понимал, что Ольга попробует использовать ребенка как самый сильный рычаг давления, но послушав ее высказывания, словно заглянул в покойную яму.
Бон-Бон пытается забрать телефон, когда видео заканчивается, но я жестом останавливаю ее и смотрю снова. И так несколько раз, пока не запоминаю почти каждое слово. Злюсь, но все же держу себя в руках. Не так-то это просто, но тревога в глазах жены помогает.
— Я не хочу, чтобы ребенок мужчины, которого я люблю, был вечным заложником этой стервы, — говорит Бон-Бон. — Она его отравит собой.
У меня нет ни единого слова против ее желания, тем более, что я сам только что подумал о том же. Совершенно ясно, что Ольга не оставит в покое ни нас с Бон-Бон, ни ребенка.
— Продолжай, малышка, — подталкиваю я, видя по ее глазам, что Бон-Бон есть, что сказать.
— Если ребенок все-таки твой, нужно попытаться забрать его. Хоть я не знаю пока, как это сделать.
Честно говоря, я немного растерян. Вот она — новая грань моей карамельной девочки. Она готова любить и сражаться за ребенка, потому что он мой. И не важно, от кого и при каких обстоятельствах был зачат. Уже сейчас в ее взгляде я вижу упрямство человека, готового идти до конца и сражаться за тех, кого она считает своим долгом защитить. Даже пока еще нарожденного ребенка.
Мне хочется ее обнять, но я отдаю отчет в том, что сейчас это может быть слишком болезненно. Меня буквально громит шквалом эмоций, как будто на голову обрушился камнепад.
— Ну скажи что-нибудь, — тушуется Бон-Бон, видимо сбитая с толку моим молчанием.
— Говорю: я женился на женщине, чье сердце размером с солнце. И оно такое же горячее.
Бон-Бон отставляет стаканчик с шипучкой, и с милой, капельку смущенной улыбкой переползает ко мне на колени. Да, мне не то, чтобы комфортно, но эта боль — ерунда в сравнении с теми эмоциями, которые дарит тепло ее тела.
— Она собирается играть не по правилам, Рэм. Можешь считать меня стервой и сучкой, но я не считаю нужным церемонится и быть честными, когда на кону стоит жизнь ребенка.
Я тянусь, чтобы поцеловать ее в кончик носа: дурацкая нежность не выходила у меня из головы весь наш сегодняшний ужин. Когда, блин, я успел стать таким романтиком?
— Ты сказала ей, что я стал инвалидом, — посмеиваюсь я.
— Не могла отказать себе в удовольствии посмотреть на ее рожу. Не знаю, любила ли она тетя, но перспектива быть женой калек ее не очень обрадовала.
Я молчу, потому что на языке вертятся только очень грубые матерные слова, а мне не хочется омрачать ими наш вечер.
— Сыграем на этом, — говорю я, жмурясь от того, как Ени ласково перебирает
Мне нравится, что мы с Бон-Бон не просто муж и жена. Мы — одна команда. И ни у одного из нас не екает от мысли, что в этой игре с Ольгой придется мухлевать. Главное цель, а не средства, не так ли?
Глава тридцать восьмая: Ени
Как легко что-то внушить толпе, если правильно и в нужный момент подкинуть журналистам пищу для сплетен. Всего-то делов — пару раз «случайно» засветиться перед камерами. Такой был наш с Рэмом план. Правда, он так кривился, садясь в инвалидное кресло, что я с трудом сдерживала смех, прогуливаясь с ним по дорожкам ухоженного парка вокруг больницы.
Когда через неделю мужа выписали из больницы, все новостные каналы и полосы газет только то и делали, что обсуждали печальную и незавидную участь молодого богача Романа Даля. В особенности им нравилось смаковать подробности нашей интимной жизни в период медового месяца в больнице. Некоторые дешевые издания даже придумали, будто мы собираемся обратится за помощью к народным целителям или знахаркам. В общем, за время нашего отсутствия. Мир за пределами больницы ни капельки не изменился.
Мы не стали долго тянуть резину и сразу по возвращению Рэм позвонил Ольге, чтобы напомнить о тесте на отцовство. Не буду кривить душой — мне хотелось верить, что вся эта беременность была лишь фарсом, попыткой расстроить наши отношения и в ответ на предложение Рэма Ольга, наконец, сдастся и признается, что все выдумала. Этот вариант был бы самым идеальным, но идеального в жизни, как известно, мало. А с учетом нашего брака и чудесного спасения в аварии, которую уже окрестили самой ужасной автокатастрофой осени, надеяться на что-то еще с моей стороны было бы просто глупо. Поэтому я, вооружившись девизом «Не можешь изменить обстоятельства- изменись сам!» ждала предстоящих результатов теста на отцовство. А до этого времени Рэм проходил курс реабилитации, чтобы мы, наконец, отправились на наш чудесный остров.
В тот же день мы едем в клинику, торчим там битых два часа, но Ольга так и не появляется. И на звонки Рэма тоже не отвечает. А когда мы отправляемся к ней домой, то застаем там взбешенное семейство — я жутко боюсь того самого контуженого генерала! — которое наперебой лезет к Рэму с претензиями, куда он дел их дочь.
К счастью, с нами поехал и Влад и его трезвая голова и удивительная способность сгладить абсолютно все острые углы хоть немного, но усмиряет чокнутое семейство.
— Еще раз, но спокойно и без нервов, — говорит Влад, когда нас, наконец, приглашают войти в дом, — где Ольга? Она должна была появиться в больнице еще несколько часов назад, но не приехала и перестала отвечать на звонки.
Рэм демонстративно скрипит зубами, изо всей силы вцепившись в подлокотники инвалидного кресла.
— Она пропала! — визжит мать Ольги, зачем-то тыча мне в лицо какой-то скомканной бумажкой. — Ты ее довел!
— Дайте мне это чуртову писульку, пока я окончательно не взбесился, — рычит Цербер, и я мысленно молю его не делать глупостей и не вскрывать наш обман раньше времени.
— Лучше отдать ему письмо, иначе диалога не получится, — смягчает злость брата Влад.
После минутного колебания мать Ольги отдает Рэму письмо. Он читает его, хмурится и плотно сжимает губы, а потом молча передает мне.