Малышка
Шрифт:
Я достаю телефон, включаю на проигрывание тот ее монолог в кафе, почему-то вдруг понимая, что успела выучить его на память. Ольга сидит и слушает, и примерно после середины в ее пьяном взгляде появляется просветление. А уж то, как она при этом избгает смотреть на Рэма, просто бальзам на душу. На самом деле обмануть словами могут почти все, и большая часть людей к возрасту Ольги умеют делать это виртуозно. Обманула же она как-то мою мамочку и отчима. А моя мамочка не из доверчивых и сама кого хочет облапошит. Но одно дело выкручиваться словами, и совсем другое — подкреплять ложь мимикой и жестами.
И по тому, как ведет себя Ольга, как она кусает кончик ногтя, как непроизвольно пытается пересесть на ту часть стула, что дальше от моего Цербера, говорит о многом. Ну, то есть, я хочу надеяться, что это говорит о ее вранье.
Запись заканчивается, и Рэм превращается в черную тучу. В эту минуту даже я почти верю, что ему противна роль инвалида, которого собираются использовать.
— Ты угрожаешь испортить нам жизнь, — начинаю медленно перечислять я, для дела даже загибая пальцы, — в открытую говоришь, что собираешься использовать ребенка для выкачки денег, и при этом отказываешься сдать простой тест на отцовство. Знаешь, на что это похоже?
Ольга внезапно схватывается на ноги, вскидывает руки, пытаясь сохранить равновесие и каким-то чудом ей это удается.
— Я больше ни слова не скажу, — говорит таким тоном, будто ей выкручивают руки, а не просят дать всего один ответ на вполне четкий вопрос. — Только с моим авдо… адво…
Она мямлит, путается в словах, а мы с Рэмом пересматриваемся, и я надеюсь, что он понимает мой выразительный взгляд.
— Это похоже на вранье, Ольга, — не отступаю я. Даже делаю шаг навстречу, отбирая у нее еще немного личного пространства. — Чей это ребенок?
Она мотает головой. Сквозь пьяный угар я вижу проблески четкого понимания того, что ее загнали в угол, и сейчас, когда уже поздно, Ольга снова и снова пытается спастись.
— Чей. Это. Ребенок? — дожимаю я. На самом деле мне противно на душе. Никогда не думала, что буду вот так, изображая пыточных дел мастера, врывать зубы змее, которая хочет отравить мое счастье. Всегда казалось, что можно договориться даже с самыми прожженными оторвами. Оказывается, иногда без щипцов и раскаленного клейма никак. Надеюсь, когда все закончиться, мое безоблачное счастье станет лучшей наградой за то, что пришлось делать всю эту… гадость.
— Нет никакого ребенка! — ошалело кричит Ольга, вскидывает руки, как будто пытается меня ударить сразу с двух рук.
Я закрываюсь согнутой рукой, но в этом нет необходимости: Рэм уже тут, закрывает меня собой. Он мой волнорез, готов принять любой удар, даже если сейчас еле стоит на ногах. Ныряю ему под руку, не давая упасть.
— То есть все было обманом? — как-то совсем сухо переспрашивает мой Цербер.
— Я от него избавилась! — продолжает выкрикивать Ольга. Она точно переступила черту, к которой я ее так настойчиво подталкивала. Мозг отключился, включились эмоции, плотину прорвало. Сейчас она вряд ли отдает себе отчет в том, что попала на удочку.
— Почему я должен верить в еще одно фальшивое говно? — не стесняется в выражениях Рэм, и у меня нет никакого желания его останавливать, взывать к благоразумию.
— Я испугалась, понятно? — огрызает Бегемотиха. — Потому что ты был… То есть… — Она таращиться
— Мы тебя немножко перехитрили, — подсказываю я, порядком уставшая от этого всего. Хочется поскорее закончить, перевернуть страницу и забыть, как страшный сон.
Мы с Рэмом заслужили наш теплый необитаемый остров, где будет ходить голышом и заниматься любовью под шум прибоя. А тут такой кавардак: ребенок, авария, отсутствие ребенка, журналисты, которые теперь будут обсасывать нашу личную жизнь с алчностью голодных гиен.
— Вы друг друга стоите, — бормочет Ольга в ответ на мое признание.
— Именно поэтому мы вместе, — снова соглашаюсь я.
Почему меня должно беспокоить мнение такой, как она? Правильно, нет причины, поэтому сейчас мне совершенно плевать, как в итоге сложится жизнь этой неуравновешенной женщины. Я давала ей шанс, я ведь тогда совершенно искренне хотела помочь и даже не встревала между ними. Но в любви, как и на войне — каждый сам за себя. Даже если бы меня осуждал весь мир, я все равно бы ничего не переиграла.
— Я перестала пить таблетки сразу, как ты сделал мне предложение, — сознается Ольга, глядя на Рэма. Мне даже кажется, что злость подействовала на нее отрезвляюще, во всяком случае, она больше не «промахивается», когда переводит взгляд с меня на Рэма. — Хотела наверняка тебя привязать. Знала, что ты захочешь переиграть, потому что испугаешься потерять свою драгоценную свободу. Ну, что ты так смотришь, как будто я сказала что-то кошмарное? Я взрослая женщина, Рэм, я имею право на семью.
— И поэтому сделала аборт?
— А зачем мне ребенок от инвалида? — с каким-то особенным цинизмом говорит она. Не отрицает, не юлит. В эту минуту мы с ней в чем-то даже похожи: обе доведены «до ручки», ни одной из нас уже нечего терять. — Я хотела вернуть мужчину, а не половину тела на двух колесах.
Мне хочется залепить ей пощечину, но смысла в этой злости уже нет.
— Пойдем отсюда, — говорит Рэм куда-то мне в макушку. — Или я ей шею сверну.
Глава сороковая: Рэм
Странная штука жизнь. Я не хотел ребенка, не хотел становиться отцом, не видел себя человеком, который в состоянии искренне насладиться присутствием в своей жизни ребенка. Меня порядком потряхивало от перспективы в ближайшем будущем стать папашей, который носится с орущим младенцем, меняет подгузники и должен делать вид, что тает от умиления, когда безмозглый кусочек плоти пускает слюни или пачкает ползунки.
Но слова Ольги меня зацепили.
По дороге домой, я молча сижу на заднем сиденье, держу Бон-Бон за руку и смотрю в окно, почему-то думая о том, какого цвета глаза могли быть у моего ребенка. Наверное, темные, как у меня. Меня меньше всего волнует, что он был бы плодом скрещивания моих генов с Ольгиными, мне плевать на то, что он был бы от нелюбимой женщины. Я бы любил его за двоих. Да, я долбанный эгоист, придурок и бессердечная тварь, но я бы нашел тысячу способов, чтобы отобрать его. Законных и не законных способов — срать я хотел на эту ерунду, если бы на кону стояло счастье и крепкая психика моего ребенка.