Мамки
Шрифт:
– Отодвинь кроватку! Мой щенок, что ли? Стерва ты беззубая! Мой от законного, а твой выблядок!
– Сроду законного у тебя не было! Хайло заткни. Грязнуха!
– Был законный! Век мне свободы не видать, если его не было. Фершал, останови ее, суку.
– Сама ты сука! Не размахивай лапами! Чучело!
Я просил женщин утихомириться, успокаивал их, шутил. Они, горластые, постепенно затихали около своих детей. Конечно, недовольны были тем, что дежурняк уводил их из нашего домика в строго установленное время.
– Не задерживаться!
– командовал он.
–
Утром, в девять, появлялась вольнонаемный врач Наталья Максимовна, брала из рук няни выглаженный халат и усаживалась на свое место, с виду спокойная. Я подносил ей на стол ребенка, она выслушивала его легкие, сердце, заглядывала в рот, писала в истории болезни. Затем я делал уколы вводил чуть подогретую глюкозу. На руках венки с трудом нащупывались, легче было попадать в них иголкой на висках, когда малыш плакал и они вздувались.
При враче мамки не ссорились, не кричали на молчаливую няню, но и перед врачом старались показать, что они всегда сумеют постоять за своего ребенка; вникали в каждое слово, сказанное доктором.
Наталья Максимовна подбадривала их:
– Аптека наша лекарствами богаче городской, молочную смесь подвозят хорошую, консультации под руками, заботимся об освобождении вас. Тишина, воздух чистый, делается все возможное...
Врач рано заканчивала прием и уезжала домой, а мне приходилось оставаться с детьми, даже поздно вечером из большой зоны приходить к ним делать вливания, уколы, давать порошки, чтобы не нарушить график.
Днем Луиза, выкраивая время, помогала няне Шуре подмывать сенки, пол у кроваток, особенно в дождливые дни, когда на половицах оставалась грязь. У Луизы была постоянная потребность добиваться порядка, чистоты: то советовала немного переставить кроватки, то снять с окон занавески, постирать их, то у крыльца домика, под окошками, бралась за метлу. Призналась мне:
– Глаза мои не глядели бы на беспорядок. Такая уродилась.
Присели мы на крыльцо. Дежурняк немного запаздывал. Вспомнили жизнь в других лагерях. Возник задушевный разговор под ласковым солнцем.
Птички подлетали к крыльцу, разыскивая корм, садились на гладкую полоску черного предзонника, тянувшегося вдоль колючей проволоки, отделявшей нас от "вольных" жителей.
– Быть бы мне птичкой, а сыну орленком.
– Луиза рассмеялась.
– Я тоже иногда завидую птицам. Извините за любопытство, где отец Филиппа?
– Остановились у нас немецкие солдаты...
– Поднялась со ступенек. Охранник подходит. Завтра поговорим.
Через день, покормив детей грудью, Луиза на тех же ступеньках крыльца поведала мне:
– Думала-думала и все-таки решила пооткровенничать с вами. Семья наша - русские немцы. Далекий предок из Германии вывез на юг России большую ораву свою к вольготной жизни на черноземах. Жили, как говорится, не тужили. Ну, были неприятности в Первую мировую, а тут и Вторая нагрянула... Тяжкие дни. Утром вой моторов, треск мотоциклов. Стрельба. Крики. Папа был член партии, успел спрятаться, убежать к своим, а мы с мамой и маленькой сестрой остались дома...
– Она смахнула
– Сами сшили?
– Я кивнул на добротные тапочки.
– Да. Научилась. Здесь многому научишься. Портниха. Доярка. Телятница. Полушубки пороли, и я из выброшенных овчинок смастерила меховую безрукавку - подготовка к морозам на Колыме... Как встретились? На пороге - офицер. Он показывает на свое горло - просит воды. Я отвечаю по-немецки - была учительницей немецкого языка в школе. И мама, она же немка! Боже мой! Он улыбается. Мягко поправил мамино произношение. Завязывается знакомство. А что делать? Расхваливал щи с кислой капустой. Немцы задержались у нас... Книжка со стихами при офицере. Скорее всего, он и сам писал стихи. Я, к стыду своему, современных немецких поэтов не знала, а он не знал наших. Ну, что еще? Обо всем не расскажешь. Простудился под холодным душем. Мама лечила его. Привыкаешь и к плохому человеку, а этого нельзя похаять. Любовь не знает границ, не подчиняется законам. Не будем вдаваться в подробности.
– Дрогнули ее ресницы.
– Если сын родится, велел назвать Филипп фон Цезен, был такой поэт где-то в семнадцатом веке, боролся за чистоту языка, писал романы, и отец моего сыночка тоже Цезен и тоже с особой любовью к родному слову. Трудно расставались. Защемил мое сердце...
– Случай нередкий, - я задержал взгляд на притихшей Луизе, - но скоро и просто как-то...
– Он жил у нас три недели, занимался в комендатуре. В тех условиях это немалый срок. Язык! Стихи. Если я его не найду... Жутко подумать. Донос! Ребенок начал шевелиться во мне, когда орал следователь на допросах. Суд? Какой там суд. За что судить? Особое совещание дало десятку. Вывезли на сельхоз, там родила. Многих матерей домой отпускали с детьми, если статья легкая. Встречала в лагере женщин - от врагов родили. А в Германии попозже немки рожали от русских.
– Он оставил вам свой адрес?
– Оставлял, но при обыске забрали его. Бумажка. На сельхозе мой Филипп заболевает - короткая, обычная история. Я уж вам только. Между нами.
– Не беспокойтесь.
Поправлялся маленький Филипп фон Цезен, сидел в кроватке. Редко, но брал я его на руки.
Как-то, оставшись вдвоем с Луизой, я спросил, хочется ли ей уехать на сельхоз.
– Не очень. Да и Филипп не окреп еще. Переезд, передряги.
Я задержал выписку мальчика.
Луиза, влажной тряпкой стирая пыль в процедурной с бутылочек, осиливала легко надписи по-латыни.
– Охота читать, а возможности нет. Я любила свой предмет в школе.
Осень подходила. Улетали птицы, побуждая мою тоску о воле. Луиза призналась:
– И я сильно печалюсь во время отлета.
– Как там в портняжной мастерской у вас?
– Шьем, порем. Начали готовить ватные брюки, телогрейки. Вологодская, у которой умер малыш, ходит на кухню с бачками и где-то сумела подцепить мужика... Освободится скоро как будущая мамка. Напевает.
Матери под детские матрасы подстилали ворованные кофточки, юбки, мешки. Наталья Максимовна заметила это и велела немедленно выкинуть.