Мамки
Шрифт:
– Выбрасывайте на улицу! Гнездо заразы! Перестали бороться за чистоту, за порядок. В грязной обуви врываются в палату. Скоро здесь устроят конюшню! Скажу начальству, и за барахлом пришлют охранника.
– Хлопнула дверью.
Няня Шура сказала мне:
– Сегодня она что-то не в духах. Ей тоже несладко живется. Мужа убили, похоронка была. Мальчику второй год. Доктор, а к ворожейке ходила в наш дом - живым показывался. Семья большая, бедновато живут. Она с нашей улицы. Может, знает меня, да признаться не хочет.
Мы с няней выкидывали
Разозленные женщины ворвались в больницу.
– Фершал, зачем роешься в чужом добре? Выброшены юбки, кофты. Не за свое дело взялся! А Шурке космы выдерем. Загнездилась тут... Наши деньги взяты.
– Нам доктор велела. Приказ!
– ответила няня.
– Явился охранник с вахты и все забрал. А деньги он отдаст.
– А он не имел права входить в палату. Растревожили детей! Дунька, ударь ее по харе!
Шура ладонями успела прикрыть лицо.
– Бейте фершала. Он в постелях деньги искал! Где мои сто рублей?
– А мои двести из матраса взяли. Фершал ворует. Давно заметили. Тут не бывает обысков... Он шарит. Наел ряшку. Его место на тачке, в лесу!
Толкали меня в грудь, тянулись к горлу. Я отмахивался, хватал их за руки, отталкивал от себя.
Луиза помогала мне отбиваться; вцепились в ее волосы.
– Спала с фашистами. Потаскуха...
– Я не была потаскухой. Озверели! Ни в чем не виноват фельдшер! Ему велено очистить постели. И доктор ко всем внимательна... Не тянись к моему лицу. Зараза!
Били няню за плохой присмотр за детьми, за сожительство будто бы со мной. Она схватила из процедурной резиновый прут и начала стегать всех, как стегают кнутом.
С меня сорвали халат. Я смывал с лица кровь. Вдруг шум и крики сменились тишиной - в палате умер младенец. Мать прижимала к себе мертвенького.
– Господи, Господи, - повторяла она, - за что ты наказал меня?
Это была тихая женщина, мастерица шить одежду. Посадили ее, беременную, за какие-то провинности в колхозе. Ждала досрочное освобождение с ребенком. И вот малыш умер. Думала, спит младенец, а он уже остывал. Убитая горем, она спрашивала меня:
– Как же так? Ты где был? Вовремя укол сделал бы. Ты виноват!
Она из домика вышла с мертвецом на руках и кинулась к границе лагеря, к черному предзоннику. С вышки раздался выстрел. Мать хваталась за колючую проволоку. Еще выстрел. Луиза бросилась в предзонник и оттянула от колючек потерявшую рассудок.
– Убьют тебя!
– кричала Луиза.
Она отняла мертвенького у матери и вытолкала ее из предзонника, возвращаясь к нам. Шура потянула несчастную к домику. Конвоир участливо посмотрел на меня, покачал головой и скомандовал мамкам:
– Построиться! Разговорчики отставить! Кому я сказал? Взять ее под руку. Мертвого здесь оставить!
Я кое-как закончил рабочий день и явился в мужскую зону к своей постели, но не успел укрыться от любопытных. Что случилось? В бинтах
– Да бросьте вы!
– не согласился дневальный.
– На общие пошлют - как пить дать, но срок не добавят. С бабами прощайся, в тачку запрягут.
Спал я тревожно. Не хотелось утром являться в детскую больницу, но дневальный советовал идти. Да и вызвали.
Наталья Максимовна встретила дружеской улыбкой.
– Не горюйте. Я уже говорила с главным врачом. Придет начальство разберемся. Сменю вам повязку.
– Мягкие женские руки прикасались к моему лицу, наматывая бинт.
Луиза внесла мальчика в процедурную, положила на маленькие весы посередине стола. Малыш немножко затемпературил.
– Бывает.
– Наталья Максимовна скуповато улыбнулась Луизе, послушала дыхание малютки.
– В легких чисто.
Луиза, чувствуя себя виноватой, сказала:
– Передвинули кроватку поближе к окну, к свежему воздуху, сквозняка там нет, но еле заметно - прохлада.
Приехала начальница из лагерного управления по здравоохранению. В гимнастерке, в офицерских сапогах. Прошла в процедурную к Наталье Максимовне. Вскоре туда вызвали меня, няню Шуру и притихших мамок. Начальница выслушала жалобы матерей и сердито сказала:
– Фельдшер останется работать.
– Оглянулась на меня.
– Просится от вас, но пока заменить его некем. У Натальи Максимовны день короткий, а фельдшеру приходится задерживаться. Здесь он добросовестно выполняет свои обязанности. А тех, которые затеяли драку, придется успокоить в карцере. Порядок нужен.
Установилась гнетущая тишина. Мамки переглядывались; рыжеволосая крикнула:
– Мы тоже люди! Одна сидит за измену родине, а другая за два кило пшеничной муки. Ее ребенка фершал на руках носит, а на моего и косо не смотрит. Моему лекарство не то дает! Деньги украл. Жрет детское.
– Неправда!
– ответила Шура.
– Что доктором прописано, то и дает он. Деньги нашли под матрасами, отдали дежурному. В бараках бывают обыски, а у нас - нет, вы и прячете здесь деньги в постелях. Давно известно. Не ври. Фершал не пьет молочную смесь с городской кухни. Не придумывай!
– Ну хватит, хватит.
– Начальница поднялась с табуретки.
– Под матрасами прятать ничего не полагается. Слышали? До свидания.
– Отзвонил пономарь - и с колокольни долой, - сказала ей вслед рыжеволосая.
– Прогулялась к нам по свежему воздуху.
– Повернулась к окну.
– А вон и дежурняк торопится за нашей гвардией.