Мамонт
Шрифт:
– Странное письмо, – сказал Гаузе. – Почему мне?
– А потому что ты странный человек, – ответил Чапаев. – Двадцать пять лет ревизии не было. Есть мнение, что ты – ревизор.
Старик кейфовал на диване, нежился после победы.
– Что же мне делать?
– Подшей к делу и жди.
Тут старик достал из щели за нарами синюю папочку, на которой было печатными буквами выведено:
«ДЕЛО
полковника МГБ Бессонова Терентия Васильевича.
Начато 29 августа 1976 года. Закончено расстрелом…»
Дата последняя еще не проставлена. А дата начала – сегодняшняя.
Ну
Махнул Гаузе мысленно рукой, подшил в дело жалобу на начальника лагеря и спросил:
– Вы говорите, Василий Иванович, что здесь никто двадцать пять лет не проверял. Как это понимать?
– А так и понимай. У нас лагерь специальный. Для особо важных преступников, которых следует забыть. К нам и до пятьдесят третьего года редко начальство заглядывало. А с тех пор никто и не приезжал. Даже не знаю – доходят ли до товарища Вышинского и лично товарища Сталина мои бесконечные жалобы.
– Погодите! – воскликнул тут Гаузе. – Если к вам никто не приезжал, значит, о вас забыли!
– Нельзя забывать. Никто о нас не забывал. Просто усилили секретность, – сказал старик. – Так усилили, что птица без разрешения не пролетит.
– Нет, забыли, – упорствовал Гаузе. – Не может быть, чтобы патронов не привезли. Подумайте, Василий Иванович, – разве может быть, чтобы патронов не подвезли?
– С патронами ты меня уел. С патронами не объясню. А может, экономят?
– Неужели бы на вас пулю пожалели?
– Нет, на меня бы не пожалели. И все-таки, с чего бы им о нас забыть?
– Потому что времена изменились.
– Времена не меняются, – старик сказал. – Люди меняются, а времена не меняются.
– Сталин умер, Берию расстреляли. И как раз в пятьдесят третьем. Двадцать три года назад!
– Чего?
– Сталин, говорю…
– Врешь, – сказал старик. – Теперь-то я вижу, что ты и в самом деле – Гитлер, враг нашей Родины. Сталин никогда не умрет.
И как уж Гаузе старался, убеждал, но старик Чапаев был непреклонен.
– Потому что, – говорил он, – товарищ Сталин – мой друг и защитник.
И рассказал полководец Чапаев свою биографию.
8
– Ранили меня на реке Урал белые гвардейцы и взяли в плен. А я в исподнем был. Спрашивают: «Хочешь ли ты смерть принять или будешь нам честно служить?» А я отвечаю: «Как я есть мобилизованный насильно в Красную Армию крестьянин, то мне все равно, кому служить». Такова была моя военная хитрость. Ну, перехитрил я их, дослужил у них до конца Гражданской, потерпел вместе с ними поражение, но скрылся от наказания, а поселился на хуторе, у одной вдовы, и жил спокойно, даже в колхоз вступил. Пошел как-то в кино, а там картину мне показывают про подвиги товарища Чапаева. Понял – про меня. Рассказал я жене об этом событии, а она мне говорит: «Объявись, может, пенсию выдадут». Сообщил я о себе куда надо, проверили мою биографию, стали думать, что со мной делать, если я героически погиб много лет назад. Привезли меня в конце концов к товарищу Сталину. Принял меня вождь и говорит: «Не знаю, что с тобой делать. Столько мы с тобой вместе боевых верст прошли, Царицын защищали, Колчака разбили, из одного котелка щи хлебали, а вот теперь не могу тебя в живых оставить». Пригорюнился вождь, а я его спрашиваю: «Почему, Сосо, не можешь?» А он отвечает: «Не могу я народ обмануть.
– Так чего же вы тогда бунтуете? – Гаузе спросил. – Покорялись бы!
– Вот тут ты не понимаешь, – Чапаев возразил. – Не знает наш вождь, что вдали от него подручные творят. Скрывают от него правду. Сталин только изолировать хотел – а им бы со свету сжить. И ты меня не сбивай, потому что и у меня идеалы есть. Дойду до Сталина и всю правду ему расскажу. А если, по твоей вражеской версии, Сталин умер – к кому я пойду? Вот достроим мы железную дорогу на помощь китайской революции, я тогда выйду по амнистии и все Сталину расскажу.
– Не нужно уже помогать китайской революции, – сказал печально Гаузе, хоть и не рассчитывал на понимание. – Потому что власть в Китае захватила враждебная нам клика Мао Цзэдуна.
Старик и возражать не стал такой крамоле и идиотству. Только подошел к двери и крикнул в задвижку:
– Возьмите от меня врага народа, сущего Гитлера, с которым я оставаться не могу – задушу его ненароком. Как Бухарина задушил, чтобы он на честных зэков начальству не стучал.
9
Отделили Гаузе от честного полководца, повели по коридору. Солдат спросил его:
– Ну куда тебя, врага, подселить?
Открыл дверь соседнюю. Там сидит за столом человек в железной маске, забрало маленькое приоткрыл, хлеб туда крошками пихает.
– Принимайте врага, – солдат сказал. – Чапаев с ним жить не хочет.
– Почему же? – человек в железной маске спросил. Голос глухой, внутри маски звуки блуждают, с трудом наружу выбираются.
– А он вредные вещи высказывает. Будто товарищ Сталин дуба дал, а товарища Берию расстреляли.
– Расстреляли? Нет, такого я не приму. Веди дальше.
А в коридоре уже полковник Бессонов стоит.
– Что случилось? – спрашивает.
Объяснил солдат.
– Не знаю, что с тобой делать. Клевету распространяешь, надо бы тебя засудить, да суд на перерыв удалился. А что у тебя за папочка в руке?
– Эта?
Гаузе и забыл, что папку с делом Бессонова с собой из камеры унес.
Взял папочку полковник Бессонов, прочел заявление, вернул папку Гаузе и говорит:
– Не верь ты им, П-234. Собрание мы в прошлом месяце проводили. Левкой на него сам не пришел. Значит, говоришь, Сталина с Берией расстреляли, а о нас забыли?
– Сталин сам умер.
Полковник к ушку Гаузе наклонился и прошептал:
– Очень даже допускаю. Давно пора.
Вслух как завопит:
– За такую клевету мы тебя в живых не оставим! Ты на что руку поднял? Ты кого обидел? Ты в лице наших вождей всех рядовых сотрудников безопасности обидел!.. Что же мне с тобой сделать?
– Я лучше уйду от вас, – сказал Гаузе.
– Нет, уйти ты не уйдешь, отсюда никто еще не уходил. Мы лучше тебя психом объявим. В госпиталь изолируем. А ну, охрана, выкинуть из больницы всех симулянтов!