Мамонт
Шрифт:
– Как там Левкой с Морозовым? – спросил Гаузе.
– Погиб твой Морозов, вечная ему память, большой писатель и ученый. К сожалению, ничего от него не осталось. И Левкой пострадал…
15
– Где ты был, Петя? – Полина волновалась. – Тут без тебя столько событий, не представляешь!
– Знаю.
– А Левкой на твоем месте лежит. Раненый.
– А мне куда? В общую палату?
– В общей палате репетиция самодеятельности, – сказала Полина. – Там зэки будут песни
– В карцер?
– От карцера ключей не найдут. И дверь туда завалило.
– На улицу?
– Нет, – сказал полковник Бессонов. – Вам, товарищ проверяющий, придется провести ночь в комнате Полины. Я бы сам пошел, да дела. А ты, Полина, не сопротивляйся. Приказ.
Оставил он Петра вдвоем с Полиной.
– Вот какая история вышла, – сказал Гаузе. – Вы меня не опасайтесь.
– Я тебя и не опасаюсь.
В том же большом доме, под крышей, каморка, живет в ней медсестра Полина. Не то заключенная, не то вольная, не то лагерная блядь, не то сестра милосердия.
Кровать девичья железная в углу. Зеркальце на тумбочке, стул, рукомойник, на стенах фотографии кнопками прикреплены. Окошко с решеткой.
– Здесь, на мансарде, слуги жили, – сказала Полина. – Помойся, если хочешь. Я за тебя беспокоилась. Боялась, что засыпало.
– Жаль, что я доставил вам беспокойство.
– Ты здесь человек нормальный, не считая Чапая. Остальных всех передушили.
Вымылся Гаузе с мылом, вафельным полотенцем вытерся.
Полина косынку сняла, волосы начала расчесывать. Волосы рыжие, темные. Красота у нее кошачья, сказочная, гибкая.
Охранник ужин принес. Пайка хлеба двойная, щи почти настоящие.
– Лично от начальника лагеря, – сказал.
Полина ни спасибо, ни звука.
Ушел солдат, Полина, как хозяйка, говорит:
– Хотите почитать перед сном, на тумбочке книжка.
Книжка Сетон-Томпсона про животных, с рисунками.
Вдруг снизу грянуло:
По долинам и по взгорьям Шла дивизия вперед…– Это что? – вскинулся Гаузе.
– Самодеятельность. Завтра конец месяца, план выполним, концерт будет. Капитан Левкой старается.
– Он мне сказал, что собакой работал.
– Преувеличивает.
– Я сам видел, как он по следу шел.
– Показуха. Не обращайте внимания. У него же родословной нету.
– С вами связана тайна, – сказал Гаузе.
– Какая уж тайна.
В Гаузе возникло странное трепетание. Вдруг понял в синих сумерках, что наступит ночь и лягут они спать. Вдвоем…
– Ай-ай-ай, – улыбнулась Полина. – У нашего молодого человека появились крамольные мысли. Не рассчитывай на взаимность. Разочаруешься.
– Почему вы так подумали?..
– Ты мне на колени поглядел. Робко, но сладострастно. Как старый генерал.
– Простите.
– Да ты не красней. Лучше мне о Москве расскажи. Посумерничаем.
Снизу
Гаузе про Москву рассказывал, за окном темнело. Полина встала, лампочку вывернула. Стало совсем темно. Охранник из-за двери:
– Не положено, Полина. Отбоя не было.
– Молчи уж. Спать иди.
Певцы охрипли, но пели.
– Что ж, – сказала Полина, – и нам спать пора. Завтра вставать рано. Всех на работу погонят.
– Но ведь не нас с вами.
– Всех. Завтра план месяца выполнять надо. Социалистические обязательства. Дорогу кончаем на помощь китайским братьям.
– Чепуха все это. До китайской границы далеко.
– Это только кажется.
– И Железную Маску выгонят?
– А это кто такой? Я никогда не видела.
– Берия, Лаврентий Павлович. Его вместо расстрела сюда укрыли. Я так полагаю, что двойника расстреляли, а его верные люди – сюда. В забытый лагерь.
– Ты говоришь, что Берия здесь?
– А что такого? Завтра я Пушкина увижу – уже не удивлюсь.
Полина вдруг замолчала, померкла, в себя ушла. В дверь стукнула:
– Эй, солдат, выведи меня в сортир. Потом П-234 выведешь.
16
Возвращался Гаузе из сортира в камеру, думать бы ему о побеге, о политических переменах, о призраке вождя, а он только об одном: ночь надвигается. Быть ему ночью вместе с Полиной. Глупо устроен человек – раб инстинктов. Где же твое благородство, Гаузе?
Странно преобразилась каморка, пока не было Гаузе. На тумбочке ночник-коптилка горит, у зеркала стоит прекрасная Полина, в шелковом пеньюаре, рыжие волосы распущены по плечам.
– Вы ложитесь, Петр Петрович, я сейчас.
Нет, не пеньюар это, а длинная рубаха до пола, сама, видно, сшила.
Плывет каморка над каменным домом, над подвалами страданий, над глухими звуками песни, держится, руководит капитан Левкой.
Гаузе быстро разделся, стесняясь своих черных трусов и серой рубахи. Простыни чистые, а подушка одна. Может, на полу лечь? Пол ледяной. До утра не доживешь. Не робей, Петр Гаузе, прекрасная лагерная блядь пригласила тебя к себе в постель.
– Я тушу свет, – сказала Полина. И ночник задула.
Под окном хриплые голоса – расходятся с репетиции зэки, идет семьдесят шестой год, двадцатый век движется к закрытию, Олимпиада в Монреале ознаменовалась новыми успехами советского спорта.
Теплое, душистое женское тело скользнуло под солдатское одеяло.
Гаузе, чтобы не упасть с койки, тянет дрожащие руки, обнимает красавицу Полину.
– Не так яростно, – улыбнулась Полина в темноте. Белые зубы сверкнули. А губы Петра Гаузе – ну что поделаешь со своими губами? – вытянулись, отыскали завиток волос над ухом. Вздохнула Полина, словно слилась на мгновение с Петром Гаузе… но только на мгновение.