Манагер [СИ]
Шрифт:
Снова бегу. Хлюп-хлюп-хлюп...сколько есть сил, на свободу! На волю, в пампасы! Интересно, а есть тут пампасы? Есть, наверное — это же степи, на их языке. Ну, в смысле, на индейском. Или не на индейском? Да ладно тебе нудничать, Васька, беги, спасайся! Кровь остановилась? Славно. Это очень славно. Значит ещё чуток поживёшь, орёл степной, казак лихой.
Бег...бег...бег...и чего это я пренебрегал физкультурой? А почему не пошёл в рукопашный бой? Сейчас бы этак красиво всех врагов ложил, потом говорил так: «Я ещё не докурил своей последней сигареты!» И чего несу? И не курил я никогда — как-то не принято это было в нашей семье, и сигарет тут нет... Но какой-нибудь кальян точно есть — здесь все признаки морального разложения, а значит есть и кальян. Чёрт с ним с кальяном,
Ну — всё. Надо поспать хоть пару часов. Ноги отваливаются, заплетаются, того и гляди грохнусь. От того, что я себя загоню, лучше не будет. Они там тоже люди, тоже отдыхают, сейчас, небось спят — пока до лагеря дошли, пока погоню организовали. Шамана же они без охраны не оставят, значит полноценная погоня могла выйти только через часа два. Это минимум. А скорее всего часов через пять — пока опомнились, пока пришли в лагерь, суета, всех собрали — поехали! Ату его, этого манагера! Фигушки вам. Не найдёте...
Выбрал сухое место и лёг на спину, закрыв глаза. Ноги просто отваливались, но всё-таки, всё не так плохо, как думалось. Заметил странную вещь — на меня не садятся мошки, москиты, жучки и паучки — жужжит, летит с намерением меня поиметь и ррраз! — как будто наталкивается на невидимую преграду и отворачивает в сторону. Нет сил думать над этим...а так есть хочется, просто ужас. Заставил себя успокоиться и медленно погрузился в сон.
Снилось мне, что я дерево — не то, большое, а то, каким оно было до того — молодое шустрое деревцо, весело сосущее корнями питательные вещества из размякшей сырой почвы. И так это было вкусно и хорошо, и так приятно...
Я проснулся с хорошим настроением — рука не болела, и даже есть не хотелось, а в теле такая бодрость и свежесть — сам удивился, и поспал-то всего часа два. Некогда думать — бежать надо. И я побежал дальше.
Глава 4
Уже двое суток я шёл лесами, забирая вправо от реки — прикинул, что ловить меня должны как раз вдоль неё, а значит, моя задача уйти от неё в противоположную сторону. Переправляться, по понятным причинам, я не собирался, и других вариантов, означало, у меня нет. Лес большой, найти там трудно — это ещё партизаны доказали. Так что я пёр и пёр через джунгли, наугад придерживаясь направления в сторону моря. Обнадёживало одно — море я никак не обойду, а как уткнусь в море, так пойду по берегу влево, до города. Конечно, мне приходило в голову, что там мне не будет очень-то сладко — ну, пришёл я, в порт, к примеру, и что? А где гарантия, что меня опять не захватят и не обратят в раба? Сейчас я даже ниже раба по статусу — совсем никто, животное, бродящее по джунглям. Даже за раба кто-то ответит — он кому-то принадлежит, а я не принадлежу никому и никому не нужен. От чувства своей беспомощности и потерянности у меня просто слёзы накатывались на глаза.
А в остальном моё путешествие было вполне удовлетворительным — болота возле реки сменились вполне проходимыми и сухими тропами, вытоптанными в густых зарослях разнотравья, громадных грибов и цветов, постоянно попадались кусты какого-то растения, на которых висели жёлтые с красным боком плоды, размером с кулак, вкусом напоминающие сразу и орехи, и яблоки — их плотная сахаристая мякоть прекрасно утоляла голод. Да и голод-то был для меня понятием отдалённым — я почти не хотел есть. Вернее так — есть я начинал хотеть примерно во второй половине дня, а с утра был вполне бодр, весел и полон сил.
Заметил — что это действовало только тогда, когда я ложился спать на земле, если я забирался на ветку, то просыпался утром голодным, злым, уставшим — проверил.
Раненая рука меня не беспокоила, более того — рана затянулась и на её месте остался только небольшой
На третий день я стал ощущать чьё-то присутствие — вот не вижу никого впрямую, но — мелькнёт тень на периферии зрения, затихнут кричащие птицы, или наоборот разорутся — как я читал, это признак того, что меня кто-то преследует, зверь или человек. Если бы это были люди — скорее всего я бы уже лежал связанный, или вообще валялся со стрелой в спине, однако ничего такого не случалось.
Однако, всё-таки, это были люди.
Уже под вечер, когда я перелез через толстый ствол упавшего дерева, возле куста со знакомыми сочными жёлто-красными плодами, увидел несколько людей, практических голых, только на причинном месте был приделан какой-то сосуд — вроде выдолбленной сушёной тыквы. Мне сразу вспомнились земные аборигены из джунглей — они носили что-то подобное, и чем сосуд был больше, тем важнее был воин. Мне кажется, что это соответствует желанию некоторых мелких людей купить автомобиль как можно большего размера — джип, величиной с дом, к примеру — чем это не современный сосуд на причинном месте? Сколько раз я наблюдал, как тип в таком джипе медленно-медленно переползает рельсы, возвышающиеся над мостовой аж на сантиметр. Для него джип не средство преодоления пространства и бездорожья, а вот такой написьник — и чем он больше, тем важнее и значительнее чувствует себя этот хозяин жизни. И теперь скажите — далеко ли мы ушли от этих голых дикарей?
Так вот — дикари были голыми, в написьниках, лица разрисованы белой краской — ну что у них такая тяга к белой краске в джунглях?! А! — вспомнил — белый цвет у многих народов означает, что хозяин разрисованного лица имеет отношение к отправке на тот свет — белый цвет, цвет траура, цвет загробного мира. Эге-ге...не нравится мне их цвет...не хочу я не тот свет. Что там говорил Аркан? Не делать резких движений, не угрожать, не нападать.
Кстати сказать — аборигены стояли вполне спокойно и не выказывали никаких признаков агрессии — стоят себе и смотрят на меня, как на бегающего во дворе щенка. Один из них отделился от группы и плавными движениями, так, что не хрустнула ни одна хворостинка на земле, подошёл ко мне.
Минуты три мы рассматривали друг друга — абориген был черноволосым, сероглазым, довольно смуглым — там, где не было белой краски, пропорционального сложения — худощавый, как и все тут, не толстый, и самое главное — ниже меня, на полголовы. Он осмотрел меня, осторожно протянул руку и пощупал мои плечи, которые были шире его плеч чуть не в два раза.
То, что он нащупал, ему, видимо, понравилось, и абориген повернулся к своим товарищам и сказал что-то на странном щёлкающем, как будто птичьем языке, напоминающем токование глухаря. Подумалось — а ведь он ко мне спиной повернулся. Значит, доверяет? Доверяет — не доверяет. По крайней мере врагом не считает, как я понял. И это хорошо...
Абориген повернулся ко мне и что-то прощёлкал на своём языке. Я подумал, и ответил — на языке рабовладельцев:
— Я не понимаю!
Абориген подумал, кивнул, и на ломаном имперском сказал:
— Идти со мной. Нет больно. Нет смерть. Гость.
Я кивнул головой, абориген довольно улыбнулся — выглядело это довольно странно — белая маска разошлась в сторону, как у персонажа театра Кабуки, и зашагал по незаметной тропе.
Я последовал за ним, остальные аборигены сзади меня. Всем телом ощущалось их присутствие сзади, а мысли о том, что в любой момент могу лишиться жизни, не способствовали спокойствию духа. Впрочем, по здравому размышлению, у меня было гораздо больше шансов получить нож в спину от моих современников, чем вот от таких дикарей. В их понятии всегда было слово «табу», по отношению к гостям — гостя нельзя убивать, нельзя его есть, обижать — если он соблюдает законы племени и тоже не нарушает табу. Вообще-то это скользкая и непредсказуемая штука — что есть табу, а что не табу? А как добиться, чтобы тебя признали гостем? Ведь есть ещё такое понятие как «чужак», и во многих языках «чужак» и «враг» обозначаются одним словом.