Манарага
Шрифт:
Бью горилл по лапам:
– Опустите меня.
– Опустите, парни, – командует Анри.
Меня ставят на ноги. Подхожу к книгам. От кубометра “Ады” идет странноватый запах. И Анри снова читает мои мысли:
– Это молекулярный пар. Отходы производства. Молекулы, оставшиеся от процесса сборки продукта. Вместе с воздухом через трубу их выбрасывают наружу. Необычный запашок, правда?
Поворачиваюсь к нему:
– Что ты от меня хочешь?
– Чтобы мы отобедали. И поговорили.
Есть, признаться, хочется. Сейчас толстомясый начнет меня вербовать. Я круто, круто влип. Полет на
– Что ж. Веди жрать.
– Тут неподалеку.
Поднимаемся на лифте, выходим. Двери расползаются. И… ах! Мы оказываемся на кухне. Да какой! Каменные рельефные своды, молочный светящийся пол, семь, нет, девять прозрачных печей, стоящих по кругу, с уходящими в потолок трубами. В печах пылает огонь. Они круглые, необычной конструкции. Никогда таких не видел. Вокруг печей суетятся повара в белом. Звучит легкая оркестровая музыка, горят свечи. Пахнет едой. В центре – стол. Сервированный на двоих. Для нас?
– А для кого же еще? – усмехается слон.
Подхожу к печам. Повара почтительно кланяются, не отрываясь от своего дела. В печах есть все – гриль, варочная поверхность, духовой шкаф. Все прозрачно. Печи смотрятся шикарно. И в них горят… книги! Горит “Ада”! Китаец подвозит тележку с дровами. С которых смотрит эстет и мизантроп Набоков. Истопник ловко сует их в печи. И они там горят. Как дрова! И никакого эскалибура.
– Никакого листания страниц, Геза.
Так вот это что! Вот для чего все затеяно, построено. Эта стальная гусеница. Эти печи. На них варятся супы, тушится мясо, овощи, в духовках что-то запекается. Даже хлеб!
– Как же без своего хлебца?
Но это же… революция, fuck you slowly!
– Ты всегда был догадлив.
Нет. Это безумие. А как же… Кухня? Традиция? Book’n’grill?
– На нем свет клином не сошелся.
Твою мать! Нет, нет. Надо выпить…
– А мы сейчас хлопнем, дружище.
Возникает официант с подносом. На нем – две рюмки водки и две тарталетки с черной икрой. Он решил устроить русский стол?
– Не только. На “Аде” можно многое приготовить, – Анри берет рюмку в руку.
В этой ручище она кажется наперстком. И козлина с розочкой скалится мне.
– Твое здоровье, Геза!
Он выпивает. Закидывает тарталетку в пасть, словно таблетку. Я снимаю свою рюмку с подноса:
– И Кухня ничего не знает?
– Уже узнала. В твоем лице.
Опрокидываю в себя рюмку ледяной водки. А зачем я ему? Почему не кто-то из Квинтета?
– Они безнадежны, Геза. Военное поколение. А мы с тобой – дети войны.
– И чем мы лучше их?
– У нас меньше предрассудков. Пойдем!
Он приглашает меня к столу. Подходим, садимся. Девять печей пылают вокруг нас, словно… жертвенные… эти… ну как… забыл… нет, без блохи не вспомню. Официант наливает нам по бокалу белого.
– У нас с тобой разница всего в четыре года, – продолжает Анри, беря бокал и пригубливая. – Это ничто. Мы одно поколение.
– Думаешь, нам легче договориться?
Он выдерживает паузу, жуя вино губищами. Проглатывает.
– Послушай, Геза. Я знаю о тебе все. Ты жесткий профи, умный и трезво мыслящий, не фанатик. Не кажется тебе,
Неожиданный вопрос. Признаться, не задумывался.
– А ты подумай. Война давно кончилась. Руины восстановлены. Те, в которых мы делали первые стейки на “Стальных грозах”. Их глотали первые клиенты Кухни – европейцы, вернувшиеся с войны. Отстоявшие Европу. Они были в восторге. Их девочки зачарованно пялились на пылающие страницы. А потом отдавались им в полуразрушенных отелях. Book’n’grill! Новая мода. Гротеск, позволяющий забыть войну. Послевоенная dolce vita. Это было, Геза. Но прошло. Первые клиенты стали респектабельными людьми. И у них гастрит от гриля. Оглянись на современную клиентуру: бандиты, отморозки, старперы-романтики, глупые любопытные. Нормальные клиенты ушли. Если повар читает раз в неделю – это теперь считается очень хорошо. А что было тогда? Я встал к жаровне в шестнадцать лет. Три чтения в сутки считалось нормой. Я зарабатывал кучу денег. А цены были значительно ниже. И думал, что так будет всегда. Но мир меняется. Мода меняется. А Кухня – нет. Ее возглавляют безнадежные романтики гриля. Уперлись в этот гриль! Жаровня, решетка, эскалибур. Стейк, дорада на решетке, шашлык. Они задрали цены. Они не хотят ничего менять. А меню? Наше меню! Oh-l`a-l`a! – он взмахнул ручищами. – В арсенале у каждого из нас есть максимум десять блюд. А у некоторых молодых – вообще по три. Но это же уныло, Геза! Тебя не тошнит от вида решетки?
– Пока нет.
– А меня – тошнит! – выкрикнул он и смахнул свой бокал со стола. – Тошнит! Время решетки прошло! Хватит глотать дым! Хватит шелестеть! Пора предложить миру высококачественную и разнообразную еду. Пора!
– А ты пробовал говорить с Квинтетом?
– Пробовал. Они безнадежны.
Молчу. Боюсь думать. Да и мыслей пока нет. Печи пылают.
– Ладно, мы заговорились, а ты голоден… – он хлопает в ладоши. – Парни! Мы готовы.
Нам подают буйабес со свежеиспеченным хлебом. Он берет новый полный бокал, чокается с моим:
– Геза, я рад тебя видеть здесь, на Манараге.
Отпиваю вина. Пробую суп. Превосходно.
– Да, у нас хорошо готовят. Сегодня нам предстоит La Grande Abbuffata. Так что не торопись, дружище.
Мы не успеваем съесть и треть порции, как тарелки забирают. И вместо буйабеса передо мной распиленные и запеченные в духовке говяжьи мозговые кости. И другое вино. То же самое и у моего визави. К костям поданы ржаные гренки, соусы и маленькие серебряные ложечки.
– Ты должен сегодня попробовать все, что приготовлено на “Аде”.
“Ада”. Весомое полено, никто не спорит с толстомясым…
– Речь пойдет не только о полене, Геза. Присмотрись к печке.
Гляжу на печи. Вон что! На них на всех оттиснуто ADA. Это сразу не бросается в глаза.
– Революция коснется и самих печей.
– Ты собираешься готовить только на “Аде”? Для этого бухнул миллион копий?
– Боже упаси! “Ада” – лишь начало. Первый шар. Второй будет другим.
– И что?
– “Дон Кихот”. Первое издание, естественно. И другая конструкция печи.