Мандарины
Шрифт:
— Мне очень хочется прогуляться по этим лесам, — сказала я.
— Почему бы и нет? — отозвался Льюис.
Мы углубились во влажную, величавую тишину джунглей; ни одного туриста; красные муравьи несли на плечах острые травинки, группками направляясь к невидимым цитаделям; еще нам встретилось скопление бабочек — розовых, голубых, зеленых, желтых, — улетевших при шорохе наших шагов; дремлющая в лианах вода падала на нас крупными каплями. Время от времени в конце тропинки появлялся некий таинственный холм: погребенный под каменистой оболочкой какой-нибудь храм или разрушенный дворец; некоторые наполовину были откопаны, но их душила трава.
—
— Да, — без энтузиазма ответил Льюис.
— Посмотрите в конец тропинки: какой-то большой храм.
— Да, — снова сказал Льюис.
Это был очень большой храм. Золотистые ящерицы грелись среди камней; изваяния были разрушены, за исключением корчившего гримасы дракона. Я показала на него Льюису, лицо которого оставалось безучастным:
— Вы видите?
— Вижу, — ответил Льюис.
Внезапно он пнул ногой в морду дракона.
— Что вы делаете?
— Я ударил его ногой, — сказал Льюис.
— Почему?
— Мне не понравилось, как он глядел на меня. Льюис присел на камень, и я спросила:
— Вы не хотите осмотреть храм?
— Осматривайте без меня.
Я обошла храм, но без особого интереса: душа не лежала; я видела лишь камни, нагроможденные друг на друга, которые ничего не означали. Вернувшись, я увидела, что Льюис так и не шелохнулся, выражение его лица было до того отсутствующим, что, казалось, будто душа его покинула свою бренную оболочку.
— Вы достаточно насмотрелись? — спросил он.
— Хотите вернуться?
— Если вы достаточно насмотрелись.
— Вполне, — ответила я. — Вернемся.
Смеркалось. Появились первые светлячки. Я с тревогой подумала, что в итоге плохо знала Льюиса. Он был таким непосредственным, таким искренним, что казался мне простым! Но бывает ли кто-нибудь прост? Когда он ударил ногой по камню, вид у него был недобрый. А эти головокружения, что они означали? Шли мы молча: о чем он думал?
— О чем вы думаете? — спросила я.
— Я думаю о доме в Чикаго. Я оставил включенную лампу, проходя мимо, люди полагают, что там кто-то есть, а никого нет.
В голосе его звучала печаль.
— Вы сожалеете, что находитесь здесь? — спросила я.
— Да разве я здесь? — усмехнулся Льюис. — Странно: вы как ребенок, вам все кажется реальным, а для меня это похоже на сон: сон, приснившийся кому-то другому.
— А ведь это действительно вы, — возразила я. — И это я.
Льюис не ответил. Мы вышли из джунглей. Стемнело; в небе знакомые созвездия висели в непривычном положении среди россыпи совсем незнакомых звезд. Заметив огни постоялого двора, Льюис улыбнулся:
— Наконец-то! Я чувствовал себя потерянным!
— Потерянным?
— Эти руины такие старые! Слишком старые.
— Я люблю чувствовать себя потерянной, — сказала я.
— А я — нет. Я чересчур долго ощущал себя потерянным, даже думал, что не найду к себе дорогу. И теперь ни за что на свете не примусь за старое.
В его голосе слышался вызов, и я смутно почувствовала угрозу для себя.
— Иногда надо уметь терять себя, — сказала я, — если ничем не рискуешь, ничего не получишь.
— Я предпочитаю ничего не иметь, чем подвергаться риску, — резким тоном ответил Льюис.
Я его понимала: он с таким трудом добился некоторой безопасности, что стремился во что бы то ни стало сохранить ее. А между тем как опрометчиво он полюбил меня. Неужели он пожалеет об этом?
— Ваш пинок — это следствие того, что вы чувствовали себя
— Нет. Мне не понравился зверюга.
— Вид у вас и правда был злой.
— А я такой и есть.
— Но не со мной.
— С вами это трудно, — улыбнулся Льюис. — Один раз я попробовал, в прошлом году, и вы сразу заплакали.
Мы вошли к себе в комнату, и я спросила:
— Льюис, вы не сердитесь на меня?
— За что? — сказал он.
— Не знаю. За все и ни за что. За две мои жизни.
— Если бы у вас была только одна жизнь, вы бы здесь не оказались, — возразил Льюис.
Я с беспокойством смотрела на него:
— Вы сердитесь на меня за это?
— Нет, — ответил Льюис. — Я на вас не сержусь. — Он притянул меня к себе: — Я вас хочу.
Откинув кисейную занавеску от комаров, он бросил меня на кровать. Когда мы, нагие, тесно прижались друг к другу, он радостным тоном произнес:
— Вот самые прекрасные наши путешествия!
Лицо его просияло; он уже не чувствовал себя потерянным; ему было хорошо там, где он находился, в моем лоне. И я тоже ни о чем не тревожилась. Покой, радость, которые мы обретали в объятиях друг друга, пересилят все остальное.
Путешествовать, странствовать по свету, чтобы своими глазами видеть то, чего больше нет, что вас не касается, — занятие сомнительное. Мы с этим были согласны, и Льюис, и я; хотя обоим было чрезвычайно интересно. В Уксмал мы попали в воскресенье, в тени храмов индейцы вынимали из корзинок припасы для пикника; держась за цепи, мы вслед за женщинами в длинных юбках взобрались по стершимся ступенькам. Двумя днями позже мы пролетали над лесами, вдоволь нахлебавшимися дождя; самолет поднялся высоко в небо и не опустился: сама земля ринулась нам навстречу; она преподнесла нам лежавшее среди зелени синее озеро и плоский город с ровным рисунком в клетку, похожим на школьную тетрадь: Гватемалу, крайнюю нищету ее улиц с длинными приземистыми домами по бокам, ее роскошный рынок, ее одетых в царственные лохмотья босых крестьянок, которые несли на голове корзины цветов и фруктов. В саду гостиницы в Антигуа лавина красных, фиолетовых и синих цветов свисала вдоль стволов деревьев и полностью закрывала стены; неистово хлестал теплый дождь, и привязанный попугай со смехом сновал вверх-вниз по своей жердочке. На берегу озера Атитлан мы спали в бунгало, украшенном огромными охапками гвоздик; пароход, на котором женщины, увенчанные красными лентами, баюкали грудных младенцев, завернутых с головы до плеч в цилиндрический капюшон, доставил нас в Сантьяго. В один из четвергов мы высадились на рынке Чичикастенанго. Площадь была заполнена палатками и лотками; женщины в вышитых блузках и отливающих всевозможными красками юбках продавали зерно, муку, хлеб, сушеные фрукты, тощую птицу, глиняную посуду, мешки, пояса, сандалии и километры тканей таких красивых расцветок — сродни витражам и керамике, что даже Льюис ликовал, ощупывая их.
— Купите эту красную материю! — говорил он. — Или же зеленую с птичками.
— Подождите, — отвечала я. — Надо все посмотреть.
Самые чудесные из всех чудес были очень старые huipils {Сорочки, рубашки индейцев (исп.)}, которые носили некоторые крестьянки. Я показала Льюису на одну из тех блузок со старинной вышивкой, где небесно-голубой цвет смешивался с приглушенным красным и золотым:
— Вот что я хотела бы купить, если бы это продавалось.
Льюис внимательно посмотрел на старую индеанку с длинными косами: