Мандарины
Шрифт:
— Я напугала вас? Теперь моя очередь!
— Я открыл глаза, кровать оказалась пуста, и вы не возвращались. Я спустился, в доме вас нигде не было. Я пришел сюда и сначала вас не заметил...
— Не подумали же вы, что я утонула? — сказала я.
— Не знаю, о чем я думал. Это был настоящий кошмар! — признался Льюис. Я подняла белый халат.
— Разотрите меня и обсохните сами.
Он повиновался, и я натянула платье; он закутался в халат.
— Сядьте подле меня! — попросил он. Я села, он снова меня обнял:
— Вы здесь! Я не потерял вас.
— Никогда вы меня не потеряете по моей вине! — с жаром ответила я. Долгое время он молча
— Анна! Вернемся в Чикаго!
Солнце взошло в моем сердце, еще более ослепительное, чем то, что поднималось в небесах:
— Мне очень хотелось бы!
— Вернемся, — продолжал он. — Мне так хочется побыть с вами наедине! В тот же вечер, когда мы приехали, я понял, какую совершил глупость!
— Льюис! Мне тоже очень хотелось бы вновь оказаться с вами наедине! — сказала я. И улыбнулась ему: — Вот почему вы были в таком плохом настроении. Вы жалели, что приехали сюда?
Льюис кивнул головой:
— Я чувствовал себя в ловушке и не находил никакого способа из нее выбраться: это было ужасно!
— А теперь вы нашли способ? — спросила я. Льюис посмотрел на меня с вдохновенным видом:
— Они спят, соберем наши чемоданы и сбежим. Я улыбнулась.
— Попытайтесь лучше объясниться с Марри, — предложила я. — Он поймет.
— А если не поймет, то тем хуже, — сказал Льюис. Я смотрела на него с некоторым беспокойством:
— Льюис! Вы действительно уверены, что хотите вернуться? Это не прихоть? Вы не пожалеете?
Льюис усмехнулся:
— Я прекрасно знаю, когда действую из прихоти. Клянусь вашей головой, что это не прихоть.
И снова я искала его взгляда:
— А когда мы окажемся в нашем доме, вы думаете, мы обретем и все остальное? Все будет, как в прошлом году? Или почти?
— Точно так же, как в прошлом году, — с серьезным видом сказал Льюис. Он обхватил мою голову руками и долго смотрел на меня. — Я попытался меньше любить вас и не смог.
— Ах! Не пытайтесь больше, — попросила я.
— Не буду.
Не знаю точно, что рассказал Льюис Марри, только тот улыбался, провожая нас следующим вечером в аэропорт. Льюис не солгал: в Чикаго мне все было возвращено. Когда мы расставались на углу улицы, он сказал, крепко обняв меня:
— Никогда я вас так не любил.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Секретарша открыла дверь:
— Письмо по пневматической почте.
— Спасибо, — сказал Анри, схватив голубой листок. «Поль покончила с собой», — подумал он. Напрасно Мардрю уверял его, что она почти вылечилась и не вынашивает никаких мыслей о самоубийстве, отныне в каждом телефонном звонке и особенно в письмах по пневматической почте таилась опасность. Увидев почерк Люси Бельом, Анри почувствовал облегчение: «Мне необходимо срочно встретиться с вами, зайдите ко мне завтра утром». В недоумении он перечитал властное послание. Никогда Люси не позволяла себе с ним такого тона. Жозетта чувствовала себя превосходно, ей нравилась роль, в которой она снималась в «Прекрасной Сюзон», этой ночью она собиралась танцевать на празднике кружев в роскошном платье марки «Амариллис»; Анри и правда не понимал, чего от него хочет Люси. Он сунул письмо в карман: наверняка его ждет какая-нибудь неприятность, но одной больше или меньше — какая разница? Мысль его снова вернулась к Поль, и он протянул было руку к телефону, но тут же опустил ее: «Мадемуазель Марёй чувствует себя прекрасно», —
— Я явился первым? — спросил Люк.
— Как видишь.
Люк рухнул на стул; он нарочно приходил без пиджака и в войлочных тапочках, потому что знал: Трарье терпеть не может неряшливости.
— Послушай, — начал он, — что мы будем делать, если Ламбер нас бросит?
— Он нас не бросит, — живо отозвался Анри.
— Он стопроцентно за Воланжа, — возразил Люк. — Я уверен, что Самазелль для того и предложил эти статьи: чтобы вынудить Ламбера оставить нас в меньшинстве.
— Ламбер обещал мне свой голос, — сказал Анри. Люк вздохнул:
— Я все время спрашиваю себя: какую игру ведет этот щеголь? Я на его месте давно бы слинял.
— Думаю, в ближайшее время он уйдет, — согласился Анри, — но не станет выступать против меня. Я сдержал свои обязательства, он держит свои.
Анри взял за правило всегда защищать Ламбера от Люка, а Люка — от Ламбера; но факт оставался фактом: положение создалось двусмысленное; Ламбер не станет до бесконечности голосовать вопреки своим убеждениям.
— Тихо! Враг уже тут! — сказал Люк.
Трарье вошел первым, за ним — Самазелль и Ламбер с хмурым видом; никто не улыбался, кроме Люка. Он один забавлялся этой изматывающей войной, в которой никто еще пока не вымотался.
— Прежде чем приступить к обсуждению вопроса, ради которого мы собрались сегодня, я хотел бы обратиться к доброй воле каждого, — начал Трарье, устремив на Анри настойчивый взгляд. — Мы все привязаны к «Эспуар», — горячо продолжал он, — а между тем, из-за нашего несогласия, мы ведем газету к банкротству. В один день Самазелль говорит — белое, на следующий день Перрон говорит — черное: читатель теряется и покупает другую газету. Необходимо, чтобы мы немедленно, вопреки нашим разногласиям, установили общую платформу.
Анри покачал головой:
— Я в сотый раз повторяю, что не пойду ни на какие уступки, вам остается лишь одно: отказаться от нападок на меня. Я придерживаюсь той линии, какая всегда была свойственна «Эспуар».
— Эта линия устарела, ее осудило поражение СРЛ, — возразил Самазелль. — Сегодня и речи не может быть о том, чтобы сохранять нейтралитет перед лицом коммунистов, надо выступать решительно за или против. — Он неуверенно попытался использовать свой жизнерадостный смех: — Принимая во внимание то, как они обращаются с вами, меня удивляет, что вы упорствуете, продолжая щадить их.
— А меня удивляет, что люди, называвшие себя левыми, поддерживают партию капиталистов, военных и клерикалов, — заметил Анри.
— Давайте уточним, — сказал Самазелль. — Всю свою жизнь я боролся против милитаризма, против Церкви и против капитализма. Однако следует признать, что де Голль определенно не что иное, как просто военный, поддержка Церкви необходима сегодня для защиты ценностей, которыми дорожим мы сами; и голлизм может стать антикапиталистическим режимом, если возглавят его левые.