Мандарины
Шрифт:
— Здравствуй!
— Здравствуй, — без улыбки ответила она. И хотела высвободить руку.
— Ты, видно, спешишь: это партия запрещает тебе разговаривать со мной?
— Не думаю, что у нас есть о чем говорить, — сказала Мари-Анж, детский голосок которой прозвучал резко.
— Позволь мне все-таки поздравить тебя: ты делаешь карьеру.
— Главное, мне кажется, я делаю полезную работу.
— Браво! Ты уже приобрела все коммунистические добродетели.
— Надеюсь, что вместе с тем я утратила и кое-какие буржуазные недостатки.
Она с достоинством удалилась,
— Ты только подумай! — сказал Ламбер. — До чего они докатились, если аплодируют такому!
Анри ничего не ответил. Разумеется, стоило лишь посмотреть прямо в глаза этим недобросовестным интеллектуалам, чтобы обезоружить их презрение, ведь переметнулись-то они либо из карьеризма, либо из страха, а то и ради морального комфорта, и не было пределов их раболепству. Однако надо не иметь совести, чтобы удовлетвориться слишком легкой победой. Не об этих людях думал Анри, когда со сжимающимся сердцем говорил себе: «Они ненавидят друг друга». Они были искренни, те тысячи людей, которые читали «Эспуар», а теперь не читают и для которых имя Анри стало именем предателя; смехотворность этого вечера ничуть не убавит ни их искренность, ни их ненависть.
Успокоившись, Ленуар начал читать сцену, написанную александрийским стихом. Молодой человек сетовал на беспричинную грусть в душе; он хотел покинуть родной город, а родные, возлюбленные, товарищи призывали его к смирению, но он отвергал буржуазные соблазны, в то время как хор комментировал его отъезд туманными стансами. Несколько смутных образов и несколько искусных слов подчеркивали безмерную плоскость тирад. Внезапно раздался громкий голос:
— Обманщик! Жюльен встал.
— Нам обещали поэзию: где поэзия? — кричал он.
— А реализм? — послышался другой голос. — Где реализм?
— Шедевр: мы требуем шедевра!
— А когда примирение?
Они принялись стучать ногами скандируя: «Примирение!», в то время как в зале кричали: «Вон! Позовите полицию! Провокаторы! Расскажите нам о лагерях! Да здравствует мир! Смерть фашистам! Не оскорбляйте Сопротивление! Да здравствует Торез! Да здравствует де Голль! Да здравствует свобода!»
Ленуар бесстрашно смотрел на своих палачей; казалось, будто он вот-вот падет на колени, обнажив свою грудь, или как одержимый пустится в пляс. Однако, неизвестно почему, волнение улеглось, и он продолжил чтение. Теперь герой странствовал по свету в поисках невозможных перемен. Над залом пронесся чуть слышный, но дерзкий звук губной гармоники; немного погодя послышался зов рожка. Каждый стих Жюльен сопровождал взрывом смеха, заставлявшего судорожно сжиматься губы Ленуара. Смех передавался
— Я думал, что будет забавнее, — сказал, выходя из зала, Ламбер.
— И в самом деле, ничего забавного тут не было, — ответил Анри. Он обернулся, услыхав за спиной запыхавшийся голос Скрясина:
— Я заметил тебя в зале, а потом ты исчез. Я всюду тебя искал.
— Ты меня искал? — спросил Анри. У него перехватило дыхание: чего ему от меня надо? Весь вечер Анри знал: должно случиться что-то ужасное.
— Да, пошли выпьем по стаканчику в Нью-Бар, — предложил Скрясин. — Надо спрыснуть этот маленький праздник. Ты знаешь Нью-Бар?
— Я знаю, — ответил Ламбер.
— Тогда до скорого, — сказал Скрясин, мгновенно растворившись.
— Что это за Нью-Бар? — спросил Анри.
— Ну да, ты же больше не бываешь в этом квартале, — сказал Ламбер, садясь в машину Анри. — С тех пор как коммуняки присвоили себе Красный бар, прежние клиенты, не из их числа, укрылись по соседству, в новом бистро.
— Пускай будет Нью-Бар, — согласился Анри.
Они сели в машину и через несколько минут свернули за угол маленькой улочки.
— Это здесь?
— Здесь.
Анри резко затормозил, он узнал кровавый отблеск Красного бара.
— Место, пожалуй, невзрачное.
— Да, но посетителей бывает больше, чем по соседству.
— О! В этом я не сомневаюсь, — сказал Анри и пожал плечами: — К счастью, меня не пугают подозрительные знакомства!
Они сели за столик: много молодежи, много шума, много дыма; Анри никого здесь не знал; с Жозеттой он посещал совсем иные места, к тому же это случалось не часто.
— Виски? — спросил Ламбер.
— Давай.
Две порции виски Ламбер заказал тем элегантно-пресыщенным тоном, который он позаимствовал у Воланжа; они молча ждали заказанный напиток. Как грустно: Анри нечего было больше сказать Ламберу. Он сделал усилие:
— Вышла как будто бы книга Дюбрея.
— Та, отрывки из которой он печатал в «Вижиланс»?
— Да.
— Любопытно почитать.
— Мне тоже.
Прежде Дюбрей всегда давал ему первые гранки, а эту книгу Анри придется купить в книжной лавке, он сможет говорить о ней с кем угодно, но только не с Дюбреем: единственным человеком, с которым ему хотелось бы поговорить о ней.
— Я нашел ту статью о Дюбрее, которую, помнишь, ты отверг, — сказал Ламбер. — Знаешь, она не так плоха.
— Я никогда не говорил, что статья плохая, — возразил Анри.
Ему памятен был тот разговор, тогда впервые он почувствовал у Ламбера некую враждебность.
— Я собираюсь вернуться к ней и сделать расширенный очерк о Дюбрее, — продолжал Ламбер. И, чуть поколебавшись, добавил: — Воланж попросил его у меня для «Бо жур».
— Постарайся быть не слишком пристрастным, — улыбнулся Анри.