Мандарины
Шрифт:
— А знаешь, на что надеется твоя мать? Что я дам ложные показания, чтобы спасти вас. Ложные показания: думаю, тебе это ничего не говорит, — добавил он.
— Я не пойду в тюрьму, я покончу с собой, — повторила сквозь слезы Жозетта.
— И речи нет о том, что ты пойдешь в тюрьму, — смягчившись, сказал Анри. Да ладно! Хватит играть в поборника справедливости: он просто-напросто
ревновал. По совести говоря, он не мог сердиться на Жозетту за то, что она полюбила первого полюбившего ее мужчину. И по какому праву ставил он ей в упрек ее молчание? Не было у него такого права.
Жозетта продолжала рыдать; не было, разумеется, никакого смысла
— Не плачь. Я вытащу тебя.
Она отвела пряди волос, ниспадавшие на ее мокрое лицо.
— Ты? У тебя такой сердитый вид!..
— Да нет, я не сержусь, — сказал он. — Обещаю, что вытащу тебя, — с жаром повторил он.
— Да, да! Спаси меня! Умоляю тебя! — просила Жозетта, бросаясь в его объятия.
— Не бойся. Ничего плохого с тобой не случится, — ласково сказал он.
— Ты такой милый! — ответила Жозетта. Прильнув к нему, она протянула ему губы; он отвернулся. — Я противна тебе? — прошептала она таким униженным тоном, что Анри вдруг стало стыдно: стыдно оказаться на стороне тех, кто прав. Мужчина перед лицом женщины, человек, у которого есть деньги, имя, культура и главное! — мораль. Несколько поблекшая за последнее время мораль, которая, однако, могла еще создать иллюзию; иногда он и сам поддавался на этот обман. Анри поцеловал соленые от слез губы Жозетты:
— Я сам себе противен.
— Ты?
Она подняла на него глаза, ничего не понимающие глаза, и он снова поцеловал ее в порыве жалости. Какое оружие ей дали? Какие принципы? Какие надежды? Были пощечины ее матери, грубость мужчин, унизительная красота, а теперь в ее сердце поселили изумленное раскаяние.
— Мне следовало сразу быть милым, вместо того чтобы ругать тебя, — сказал он.
Она с тревогой взглянула на него:
— Ты правда на меня не сердишься?
— Не сержусь. И я вытащу тебя.
— Как ты это сделаешь?
— Я сделаю что надо.
Вздохнув, она положила голову Анри на плечо; он погладил ей волосы. Лжесвидетельство: при этой мысли его бросало в дрожь. Но почему? Дав ложные показания, он никому не причинит вреда; он спасет голову Мерсье — это прискорбно, но сколько других заслуживают смерти и чувствуют себя прекрасно! Если же он откажется, Жозетта вполне способна убить себя, или, во всяком случае, жизнь ее пойдет прахом. Нет, колебаться он не мог: с одной стороны — Жозетта, с другой — угрызения совести. Он намотал на палец прядь ее волос. Как бы там ни было, спокойная совесть пользы почти не приносит. Он уже думал об этом: не лучше ли откровенно упорствовать в своей неправоте? И вот ему представилась прекрасная возможность послать мораль к черту, и он эту возможность не упустит. Анри высвободил руку и провел ею по лицу. Нечего изображать из себя одержимого. Он даст эти ложные показания , потому что не может поступить иначе, вот и все. «Как я дошел до этого?» Все казалось ему вполне логичным и в то же время совершенно невозможным; никогда он не чувствовал такой печали.
Анри
— Разумеется, двойной агент вынужден предоставлять врагу доказательства своей преданности, — непринужденным тоном объяснял он, — вам это известно не хуже, чем мне. Мерсье не в силах был помочь нам, не скомпрометировав себя; однако сведения, которыми он снабжал немцев, мы всегда обсуждали вместе; ни разу не было ни малейшей утечки, касающейся истинной деятельности подпольной организации; и если сегодня я здесь, если столько товарищей избежали смерти, если «Эспуар» смогла просуществовать в подполье, то это благодаря ему.
Анри говорил с жаром, казавшимся ему убедительным, и улыбка Мерсье подкрепляла его слова. Это был довольно красивый малый лет тридцати, скромного вида, с лицом, вызывавшим скорее симпатию. «А между тем, — думал Анри, — возможно, именно он выдал Бореля или Фонгуа да и многих других: без любви, без ненависти, за деньги; их убили, они погибли, а он будет продолжать жить — уважаемый, богатый, счастливый». Но средь этих четырех стен они были так далеки от мира, где люди живут и умирают, что это не имело большого значения.
— Всегда бывает трудно определить тот момент, когда двойной агент становится предателем, — заметил следователь. — Вам неизвестно, что, к несчастью, Мерсье перешел эту границу.
Он подал знак приставу, и Анри напряг все свои силы; он знал, что Ивонна и Лиза провели в Дахау двенадцать месяцев, но сам их никогда не видел; теперь он увидел их; Ивонна была брюнеткой, она, казалось, оправилась; у Лизы были темно-русые волосы, все еще худая и бледная, она походила на воскресшую из мертвых; месть не вернула бы ей краски, но обе они были вполне реальны, и тяжело будет лгать у них на глазах. Их показания, не отрывая глаз от лица Мерсье, повторила Ивонна:
— Двадцать третьего февраля тысяча девятьсот сорок четвертого года в два часа пополудни у меня была назначена встреча на мосту Альма с присутствующей здесь Лизой Пелу. В тот момент, когда я подошла к ней, к нам направились трое мужчин, двое немцев и вот этот, он показал им на нас; он был в коричневом пальто, без шляпы и побрит, как сегодня.
— Тут ошибка в отношении личности, — твердо заявил Анри. — Двадцать третьего февраля в два часа Мерсье находился со мной в Ла-Сутеррен; накануне мы прибыли туда вместе; друзья должны были передать нам план складов, которые через три дня разбомбили американцы, весь день мы провели с ними.