Мандарины
Шрифт:
— Такое движение, как СРЛ, весьма двусмысленно, — произнес Лашом своим неторопливым голосом. — С одной стороны, оно привлекает людей к левым силам, это факт; но если оно завладевает газетой, устраивает митинг, значит, там появилось намерение навредить нам. Сначала компартия стремилась к союзу, но раз они выступают против нас, мы вынуждены быть против них.
— Ты хочешь сказать, что если бы СРЛ представляло собой маленькую безликую группу, и притом молчаливую, послушно работающую в вашей тени, вы бы ее терпели или даже поддерживали? Но если движение начинает существовать самостоятельно, священный союз отменяется?
— Повторяю, они хотят подорвать нас, — заявил Лашом, — так что священного союза больше нет.
— Да,
— Пока вопрос о публичных нападках на СРЛ не стоит, — возразил Лашом, — мы за ними следим, вот и все. — Он с серьезным видом взглянул на Анри: — Но если они получат газету, то станут опасны; не отдавай им «Эспуар».
— Послушай, да ведь это шантаж, — возмутился Анри. — Если СРЛ откажется от газеты, то может спокойно прозябать, ты это хотел сказать?
— Шантаж! — с упреком произнес Лашом. — Если СРЛ будет знать свое место, мы остаемся друзьями; в противном случае — нет. Это логично.
Анри пожал плечами:
— Когда Скрясин говорил мне, что с вами нельзя работать, я не хотел ему верить. Выходит, он прав. Вам должно беспрекословно повиноваться, другого не дано.
— Ты не хочешь понять! — не отступал Лашом. И настойчиво добавил: — Почему не остаться независимым? В этом была твоя сила.
— Если я соглашусь работать вместе с СРЛ, я буду говорить те же самые вещи, что и раньше, — сказал Анри. — Вещи, которые я одобряю.
— Но ты будешь говорить их от имени определенной группы, и они получат иной смысл.
— В то время как до сих пор можно было предположить, что я полностью согласен с компартией? Это вас устраивало?
— Ты и правда согласен, — с жаром сказал Лашом. — Если тебе осточертела независимость, пошли с нами. У СРЛ в любом случае нет будущего: пролетариат они никогда не получат. В компартии есть люди, которые прислушиваются к тому, что ты говоришь; там ты можешь заниматься настоящей работой.
— Но эта работа мне не нравится, — возразил Анри. И с раздражением подумал: «Они меня попросту аннексировали».
Лашом продолжал уговаривать его; должно быть, он понял, что такого рода истории не вызывают желания сблизиться с коммунистами. Зачем он пришел: предупредить Анри по-дружески или повлиять на него? Наверняка и то, и другое вместе, и это самое паршивое.
— Мы теряем время, — сказал вдруг Анри, — а мне надо закончить статью. Лашом встал.
— Пойми хорошенько: Дюбрей хочет заполучить «Эспуар», это в его интересах, но не в твоих.
— Положись на меня в защите моих интересов, — сказал Анри. Они довольно холодно пожали друг другу руки.
Дюбрей был предупрежден о резком изменении позиции компартии; Лафори вежливо повелел ему отказаться от мысли о митинге. «Они опасаются, что мы приобретем слишком большой вес, — сказал Дюбрей, — и пытаются запугать нас, но если мы будем держаться твердо, они не осмелятся подвергать нас нападкам, я имею в виду серьезным». Он был исполнен решимости держаться твердо, и Анри полностью согласился с ним. И все-таки требовалось вынести вопрос на обсуждение комитета: то была чисто формальная консультация, в конечном счете комитет всегда соглашался с мнением Дюбрея. «Сколько потерянного времени!» — думал Анри, слушая шум возбужденных голосов. Он взглянул в окно на прекрасное голубое небо. «Гораздо лучше было бы прогуляться!» — сказал он себе. Первый весенний день, первая мирная весна, а у него не нашлось и минуты, чтобы воспользоваться этим. Утром проходила конференция с американскими военными корреспондентами, потом — тайные переговоры с североафриканцами; в обед он съел бутерброд, пробежав глазами газеты,
— Если этот митинг должен стать враждебным коммунистической партии, я считаю его губительным.
— Губительно будет, если он не разоблачит тиранию компартии, — сказал Савьер. — Именно из-за этой трусости левые силы начинают ослабевать.
— Я не считаю себя трусом, — возразил Ленуар. — Но я хочу иметь право петь вместе с моими товарищами в ту ночь, когда они устроят праздничный салют.
— А может, хватит, ведь по сути у нас нет разногласий, весь вопрос в тактике, — вмешался Самазелль.
Как только он брал слово, все умолкали, рядом с его голосом места для другого не оставалось: он был звучным и благостным, и, когда его раскаты клокотали в горле у Самазелля, казалось, будто тот пьет красное вино. Самазелль объяснил, что митинг является провозглашением независимости от компартии и потому содержание речей должно быть нейтральным и даже дружелюбным. Он говорил так искусно, что Савьер подумал, будто речь идет об уловке, призванной обеспечить разрыв с коммунистами, свалив при этом вину на них, в то время как Ленуар решил, будто союз с ними собираются поддерживать любой ценой.
«Но чему служит эта ловкость? — спрашивал себя Анри. — Скрывать наши разногласия — не означает преодолевать их». Пока Дюбрей с легкостью проводил свои решения. «Но если ситуация обострится, если коммунисты станут нападать на нас, какова будет реакция каждого?» Ленуара неодолимо привлекали коммунисты; лишь литературные пристрастия и дружеские чувства к Дюбрею удерживали его от вступления в их ряды. Савьер же, напротив, с трудом сдерживал свои обиды бывшего активиста-социалиста. Что думает Самазелль, Анри в точности не знал, но смутно опасался его. Это был законченный тип политикана. Из-за своего крупного телосложения и хриплой теплоты голоса он казался человеком, крепко стоящим на земле, представлялось, будто он сильно любит людей и многие вещи; на деле же это служило лишь подпиткой его горячей жизненной энергии: он упивался ею одною. Как он любил говорить! И не важно для кого! Ему чрезвычайно шло ужинать в городе. Если человек придает большее значение звучанию своего голоса, чем смыслу собственных слов, где его искренность? Брюно и Морен были искренни, но колебались; как раз те самые интеллектуалы, о которых говорил Лашом: они хотят ощущать себя деятельными, не жертвуя своим индивидуализмом. «Вроде меня, — подумал Анри, — вроде Дюбрея. До тех пор, пока можно идти вместе с коммунистами, не вступая в их ряды, все в порядке; но если когда-нибудь они решат отлучить нас, это создаст дьявольскую проблему». Анри поднял глаза на голубое небо. Бесполезно стремиться разрешить эту проблему сегодня, пока нельзя даже ставить ее конкретно: все точки зрения изменятся, если изменится поведение компартии. Ясно было одно: не следовало позволять запугивать себя; с этим соглашались все, и споры были пустыми. «Есть люди, которые сейчас ловят на удочку рыбу», — подумалось Анри. Он не любил рыбалку, зато рыбаки любили ее, им здорово повезло.
Когда наконец комитет единодушно высказался в пользу митинга, Самазелль подошел к Анри.
— Необходимо, чтобы митинг прошел успешно! — сказал он. В голосе его звучал смутный упрек.
— Да, — согласился Анри.
— Для этого надо, чтобы темп пополнения движения новыми членами значительно ускорился.
— Желательно, чтобы так оно и было.
— Вы понимаете, что, если бы у нас была газета, мы обеспечили бы себе гораздо большее влияние.
— Знаю, — сказал Анри.
Он с хмурым видом разглядывал солидное лицо с широкой улыбкой. «Если я соглашусь, то буду иметь дело с ним, по крайней мере, не меньше, чем с Дюбреем», — подумал он. Самазелля отличала неутомимая активность.