Мандарины
Шрифт:
— Алло, Анри? Это Надин. — Голос ее растерянно дрожал. — Ты не забыл про меня?
Он с удивлением посмотрел на часы.
— Конечно нет, я собирался спуститься, сейчас ведь всего десять с четвертью?
— Десять семнадцать.
— Ну и что, я работал.
В нетерпении он положил трубку. У нее был особый дар на это: она всегда умудрялась портить их встречи. В течение минувшего бесплодного дня ему нередко приходила мысль о той минуте, когда он сожмет в объятиях ее гладкое, свежее тело; тогда он получит наконец свою долю весны. И вот
— Ну что? Ты не могла подождать двадцать минут? Она подняла голову:
— Извини. Я не хотела подгонять тебя. Но это сильнее меня. Как только я начинаю ждать, мне кажется, что я никогда больше не увижу человека, которого жду.
— Так просто не исчезают.
— Ты думаешь?
Анри отвернулся, немного смутившись; он вдруг вспомнил, что ей восемнадцать лет и у нее тяжелые воспоминания.
— Ты что-нибудь заказала?
— Да, сегодня у них бифштексы. — Примирительно улыбнувшись, она добавила: — Ты хорошо сделал, что не пошел к Маркони, невесело было.
— Венсан напился?
— Откуда ты знаешь?
— Он всегда напивается. Тебе следовало бы попробовать перевоспитать его.
— О, Венсан! У него на все есть право, — мечтательно сказала Надин. — Он так непохож на других: это архангел...
Она устремила взгляд на Анри:
— Ну что? Ты встречался с Турнелем?
— Встречался. Он говорит, что ничего не может сделать.
— Я прекрасно знала, что все впустую, — заметила Надин.
— Я тоже знал, — ответил Анри.
— В таком случае не стоило этим заниматься! — сказала Надин. Лицо ее опять приняло недовольное выражение; она протянула Анри черную тетрадь: — Я принесла тебе рукопись.
— Ну и как?
— Он рассказывает разные забавные вещи об Индокитае, — произнесла Надин бесстрастным тоном.
— Думаешь, можно напечатать отрывки в журнале?
— О, наверняка! Я бы даже напечатала все. — Она взглянула на рукопись с некоторой злостью: — Надо не иметь стыда, чтобы решиться говорить о себе вот так; я никогда бы не смогла.
Анри улыбнулся:
— У тебя никогда не возникало желания писать?
— Никогда, — с пафосом заявила Надин. — Прежде всего я не понимаю, зачем пишут, если не имеют таланта.
— Иногда мне кажется, что тебе помогло бы, если бы ты писала, — сказал Анри.
Лицо Надин посуровело:
— Помогло бы? В чем?
— Справляться с жизнью.
— Спасибо, я отлично справляюсь, — ответила она, принимаясь за бифштекс. — Вы смешные, — добавила она, — еще хуже, чем наркоманы.
— Почему наркоманы?
— Наркоманы хотят приобщить к наркотикам всех; вам же хочется, чтобы все писали.
Анри открыл рукопись, и снова машинописные фразы отозвались в нем ясным, сухим и веселым звуком, похожим на дождь из мелких камешков.
—
— Да, хорошо, — согласилась она, пожав плечами. — Как ты можешь распаляться из-за типа, которого даже не знаешь?
— Я не распаляюсь, я констатирую, что у него есть талант.
— Ну и что? Разве на земле мало талантливых писателей? Объясни мне, — продолжала она с упрямым видом, — почему вы с папой испытываете потребность отыскивать будущие шедевры?
— Если пишешь, значит, веришь в литературу, — сказал Анри. — Радуешься, когда она обогащается какой-нибудь хорошей книгой.
— Ты хочешь сказать, что это отражается на вашей собственной деятельности и оправдывает ее?
— В какой-то мере да.
— Так я и думала, — удовлетворенно сказала она. — Интерес, который вы проявляете к молодым, это, по сути, эгоизм.
— О! Какой дешевый цинизм!
— Разве не эгоизм лежит в основе всех действий?
— Скажем так: в любом случае существуют формы эгоизма более или менее приятные для другого.
Ему не хотелось ни о чем спорить; она как раз чистила зубы кончиком спички, и он почувствовал откровенное раздражение. Бросив спичку на пол, Надин спросила:
— Ты тоже считаешь, что я напрасно стала секретарем?
— Почему ты меня об этом спрашиваешь? Ты прекрасно справляешься.
— Я говорю не об интересах секретарства, а о своих собственных. Права я была или нет?
По правде говоря, ничего особенного он об этом не думал; несмотря на весь свой цинизм, Надин была бы удивлена, если бы узнала, до какой степени ее проблемы оставляли его равнодушным.
— Разумеется, ты могла бы продолжать учебу, — неохотно сказал он.
— Мне хотелось быть независимой.
Странная независимость — работать в журнале своего отца; на самом деле она старалась презирать своих родителей, вернее даже, ненавидеть, но не вынесла бы, если бы их жизнь перестала быть и ее тоже: она испытывала потребность каждодневно бросать им вызов.
— Тебе лучше судить, — вяло произнес он.
— Значит, ты считаешь, что я права?
— Ты права, когда делаешь то, что тебе нравится. — Он отвечал скрепя сердце, ибо знал, что Надин обожает разговоры о себе, хотя любое суждение, пускай даже благожелательное, ранит ее. По правде говоря, в этот вечер не было ничего, о чем ему хотелось бы говорить; все, чего он желал, — это лечь с ней в постель.
— Знаешь, что бы ты сделала, если была бы милой?
— Что?
— Пошла бы со мной на другую сторону улицы. Лицо Надин помрачнело.
— Если ты со мной встречаешься, то только для этого, — с досадой сказала она.
— Я не думал оскорбить тебя. Она жалобно ответила:
— Я хотела поговорить.
— Давай поговорим! Хочешь коньяка?
— Ты прекрасно знаешь, что нет.
— Все такая же воздержанная, словно воспитанница приюта. И сигарету не хочешь?
— Нет.
Он заказал коньяк, закурил сигарету.