Мантисса
Шрифт:
— Я нахожу это сравнение просто единственным в своем роде по оскорбительности!
— Оно вполне заслуженно. За множественные гадостные привычки. Их еще называют некрофилией.
Он поднимается на ноги:
— Ну ладно. Хватит. Ты только что заявила, что лучше тебе возвратиться в ничто без меня, чем быть хуже чем ничто — со мною. Так что — пока! Сама сделала выбор. Дверь вон там. — Он тычет большим пальцем в сторону двери. — Вот, пожалуйста. Видишь — там зеленый халат висит. Махровый. Все очень просто. Поднимайся с кровати, шагай к двери, облачайся в халат, и забудем обо всем, что было. Ничего этого
Она бросает взгляд на дверь и снова отворачивается. Молчание. Она подтягивает колени к животу и отворачивается еще решительнее.
— Я замерзла.
Он идет к двери, берет купальный халат и, вернувшись, небрежно окутывает ее плечи зеленой махровой тканью. Затем снова опускается на свой стул. Она не произносит ни слова, но вдруг, странно медленно, будто надеясь, что он не заметит, позволяет себе расслабиться: тело ее обмякает, лицо утопает в подушке. Молчание растет и ширится. Ее левая рука осторожно выпутывается из складок халата и подбирается к глазам. Раздается чуть слышный, тщетно подавляемый всхлип. Человек, сидящий на стуле, поднимается, подходит к кровати и почти уже протягивает руку — коснуться плеча, но передумывает. Слышится новый всхлип. Человек садится на край кровати, спиной к лежащей; он старается ее не коснуться, но говорит более нейтральным тоном:
— Мы не очень последовательны.
Ее голос — почти шепот, на грани срыва:
— Потому что ты никогда не признаешь, что хоть в чем-то можешь быть не прав. Ты так недобр ко мне. Не понимаешь, как мне одиноко.
— Но ведь нам обоим было так хорошо вместе! Пока ты…
— Мне не может быть хорошо, когда у меня нет вообще никакого статуса. Когда я и представления не имею, кем я на самом деле должна быть. Когда я знаю, что все может кончиться в любой момент.
— У меня и намерения не было все это кончить.
— Откуда мне было знать?
— Просто я тебя поддразнивал. Шутя.
— Ничего подобного. Ты все время надо мной издевался. Пользуясь моей беспомощностью.
— А сейчас у тебя просто приступ паранойи.
— Вовсе нет!
Он чувствует, что она подвинулась за его спиной, и оборачивается. Она смотрит на него, укрывшись до подбородка халатом; глаза ее все еще влажны, лицо — само воплощение всех обиженных и беспомощных женских лиц от начала времен, выражающих одновременно и упрек и мольбу о сочувствии.
— Всего несколько часов тому назад меня и на свете не было. Я чиста и невинна, как новорожденное дитя. А ты этого не осознаешь.
Лицо ее в слезах еще более прекрасно и соблазнительно, чем в других состояниях. Он резко отворачивается:
— Не я все это начал.
— Ну как же не ты! Это же ты дал мне изложить весь этот невозможный бред про сатира, а потом сразу обвинил меня во лжи. Ты сказал, что я так же чиста и невинна, как стриптизерка в дешевом ночном клубе. Знаешь, это все равно как если бы сутенер обозвал одну из своих девочек проституткой.
— Беру эту фразу назад. Считай, что я ее стер.
— Тогда я подумала, а что я здесь делаю, с этим совершенно чужим мне человеком, позволяя ему унижать меня, оскорблять, извращать мою истинную суть, то, какая я в реальности? Ну, я хочу сказать, я сознаю, что — в техническом смысле — я ничто. Но то, какой — я чувствую — я была
— Ну я же признал уже, что был не прав по отношению к ней. К Эрато.
— Да она меня вовсе не заботит. Речь идет обо мне!
— Хорошо.
— Я совсем не такая. Я уверена, что не такая.
— Ну я уже сказал — хорошо.
— Это было так грубо. Так вопиюще вульгарно.
— Я вполне готов признать, что было ошибкой с моей стороны сделать тебя такой невероятно прекрасной.
— Ты ни на шаг не приблизился еще к пониманию того, зачем существуют женщины, подобные мне.
— Я понимаю, мне надо было наделить тебя тяжелым подбородком, толстыми ногами, косоглазием, прыщами, дурным запахом изо рта… не знаю, чем еще. Всем, что могло бы заставить твою истинную, серьезную суть воссиять сквозь такую оболочку.
Молчание.
— С этим ты несколько запоздал.
— Ну почему же. Я как раз подумал. Ведь я уже дважды менял твою внешность. На сей раз это будет после основательной консультации, разумеется. Ты сама подскажешь мне специфические черты, которые могут сделать тебя совершенно непривлекательной для мужчин.
— Ты изменял только мою одежду. Вовсе не специфические черты моего тела. Это было бы просто абсурдно!
— Я всегда могу вытащить deus ex machina [56] . Дай-ка подумать. Мы вместе уходим отсюда. Уезжаем в автомобиле. Попадаем в ужасную катастрофу. Ты изуродована ужасно, становишься инвалидом на всю жизнь; я снова теряю память, через десять лет мы случайно встречаемся снова и я влюбляюсь в тебя, обреченную передвигаться в инвалидном кресле. Из чисто духовных побуждений, разумеется.
56
Deus ex machina — бог из машины (лат перевод с греч.). Неожиданно возникающее событие или некие силы, обеспечивающие разрешение ситуации, казавшейся безнадежной (в литературном произведении, драме и т. п.).
Он украдкой бросает взгляд на ее лицо. Оно спрятано в подушку. Со слезами покончено, но теперь во всей ее фигуре заметна угрюмая замкнутость, погруженность в себя — такая бывает у детей после капризной вспышки: первое печальное провидение того, что несет с собой взрослость. Когда она начинает говорить, голос ее звучит ровно и холодно.
— А я-то полагала, вы предпочитаете классические формы союза.
— С Эрато — да. Но теперь, когда мы от нее отказались…
— Мне это представляется ужасно надуманным. Автомобильная катастрофа.
— Тогда — как насчет одного из тех восхитительно неопределенных концов?
И опять она медлит с ответом.
— Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду.
— Ну вот, пожалуйста. У нас не сработало. Мы демонстрируем, какие мы оба замечательно зрелые и современные, согласившись признать, что у нас не сработало. Одеваемся, уходим… Да, я уже вижу это, это мне нравится. Мы выходим, покидаем больницу, проходим через двор, останавливаемся на улице. Обыкновенные мужчина и женщина в мире, где вообще ничто никогда не срабатывает.