Манускрипт
Шрифт:
Народ принялся мне подпевать чуть ли не с первого куплета. Когда я закончил петь, и спросил, откуда они знают это произведение, выяснилось, что песня считается народной.
– Ты же говорил, что её сочинил твой знакомый, - повернулась ко мне Варя.
– Ну да, похоже, он просто не хотел себя афишировать. Наверное, его устраивает,
если песня так и будет считаться народной, - добавил я, лениво перебирая струны.
– А 'Шаланды' тоже теперь народная?
Получив подтверждение, я только покачал головой. После чего по просьбам собравшихся пришлось
– Кстати, у моего товарища были ещё кое-какие песни, - добавил я и,
откашлявшись, ударил по струнам.
Спел 'Эх, дороги...', а затем ещё и розенбаумовскую 'Гоп-стоп'. Для поднятия, так сказать, настроения. Обе вещи ушли на ура, а хит Александра Яковлевича пришлось даже исполнять на бис. Была мысль заодно спеть и 'Он вчера не вернулся из боя', но почему-то не поднялась рука отнимать авторство у Высоцкого и присваивать его неизвестному другу.
Когда, наконец, народ стал разбредаться по палаткам, и я, прежде чем идти в свою, проводил Варю, на обратном пути меня перехватил Стехов.
– Вы вот что, товарищ Сорокин, - негромко сказал он, беря меня под локоток.
– Песни у вас хорошие, за исключением этой... хулиганской... а вот с анекдотами поосторожнее. Они хоть и смешные, но не совсем политически правильные. Некоторые могут неправильно понять.
– А, вон вы о чём! Хорошо, буду осторожнее. Спасибо, что предупредили.
– Вот и ладно! Кстати, состоялся сеанс связи, сделали запрос насчёт вашей Варвары. Утром обещали дать ответ. А теперь идите, поспите, у нас хоть и не как в армии, где отбой и подъём по расписанию, но ночью нужно спать, а днём - бодрствовать. Спокойно ночи, товарищ Сорокин!
Утром, уже после того, как мы с Медынцевым и ещё несколько человек отправились добивать просеку, из Центра пришла радиограмма. Согласно указанию Москвы, Медведеву самому нужно было решать, оставлять Варю в своём отряде или отправлять самолётом в столицу. Уже по возвращении об этом мне рассказала сама Варя.
– И что же решил Дмитрий Николаевич?
– с плохо скрываемой дрожью в голосе спросил я.
– А он тоже самоустранился. Говорит, если хочешь - оставайся, радисты нам не помешают, тем более отряд планирует расширяться. И смотрит на меня так, будто хочет разглядеть, что у меня за нутро. Какова я на самом деле.
– А ты что?
– Ну а что я, говорю, хочу остаться в отряде. Или, думаешь, нужно было в Москву лететь?
Эх, Варюха... Я прижал её голову к своей груди, запустив пятерню под косынку, в густой шёлк волос. Она послушно замерла, словно котёнок, только тихо сопела в воротник моей рубашки. И стало вдруг мне так тоскливо, что в горле встал ком, и ничего я не мог сказать, а только стоял вот так, с закрытыми глазами, и ловил запах её волос, её тела, пахнувшего почему-то топлёным молоком, не обращая внимания на поглядывавших в нашу сторону с удивлением партизан.
Наконец я нашёл в себе силы оторвать Варю от себя и посмотреть ей в глаза. Она глядела на меня снизу вверх, и в её взгляде
– Ты уже взрослая девушка, и сама должна решать за себя. Я могу лишь принять твой выбор, либо не принять, но влиять на него не имею права. Что ж, ты приняла такое решение, и я его принимаю. Хотя мне было бы спокойнее, находись ты в Москве или даже в этой... в Пензе.
– То есть ты... Я тебе небезразлична?
– А ты это только сейчас поняла?
По её щеке поползла слеза, и вот тут я не сдержался - наклонился и поцеловал Варю в губы. Поцелуй получился долгим и сочным, потому что был обоюдным. Секунды спрессовались в минуты, часы и дни, мы целовались, казалось, целую вечность, даже не думая, какой переполох вызываем в лагере своим поведением.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем мы, раскрасневшиеся, будто старшеклассники на первом свидании, наконец-то отлипли друг от друга. И тяжело дышавшая Варя, грудь которой под блузкой так возбуждающе поднималась, тут же отвела глаза в сторону, кусая опухшие губы.
– Ефим, ты извини меня, что я тебе тогда в лицо плюнула и подонком назвала...
– Брось, наоборот, ты держалась молодцом, я тобой горжусь, - улыбнулся я и вдруг даже неожиданно для самого себя выпалил.
– Варя, ты выйдешь за меня?
– Что?!
Она чуть отстранилась, глядя на меня взглядом, в котором смешались удивление и радость.
– Выходи за меня, - повторил я.
– Ефим, сейчас такое время, идёт война...
– Я всё понимаю, любимая, поэтому и не требую сегодня же бежать в ЗАГС, тем более что здесь его нет. Просто обещай, что как только война закончится - мы поженимся.
Прошла секунда, другая, и Варя тихо выдохнула:
– Хорошо, я согласна!
Ну а дальше я подхватил Варю на руки и закружил, заставив её обвить руками мою шею, а зевак, которые вряд ли слышали содержание нашего разговора, прокомментировать сие действо смешками и одобрительными возгласами.
– Что это у вас тут за повод выглядеть такими счастливыми?
Медведев стоял от нас в нескольких шагах и не без удивления взирал на происходящее безобразие.
– Да, вот товарищ полковник, сделал Варе предложение руки и сердца, - ставя любимую на землю и глупо улыбаясь, ответил я.
– Предложение? Хм... А она что?
– А я согласна, - сказала сама за себя Варя, также не в силах скрыть свои эмоции, и ещё сильнее прижалась ко мне, словно боялась, что я испарюсь.
– Ну что ж, поздравляю! Неожиданно... Это у вас что же, случился скоротечный роман?
– Почему скоротечный? Мы с Варей знакомы уже пять лет, просто лишний раз об этом не говорили. Мне пришлось долго жить в Америке, а тут встретились благодаря счастливому случаю.
– Пять лет? Ого! Хотел бы я послушать вашу историю, да не буду навязываться. Вот только когда вы жениться собираетесь? Вам, Ефим Николаевич, и вашему товарищу завтра ночью предстоит вылет в Москву, а ваша суженая вроде бы изъявила желание остаться в отряде.