Мара
Шрифт:
Возле кровати стояла капельница. Десяткин некоторое время смотрел, как пузырьки воздуха беспрестанно бегут вверх в банке с раствором, потом снова заснул. И ему приснилась Мара. Она наваливалась на него и высасывала по капельке жизнь. Он метался во сне, пытаясь оттолкнуть, сбросить ее, и наконец проснулся от ужасной боли. И долго еще ему виделся один и тот же сон. Пустынная выжженная солнцем степь… Пыльные тополя, одинокая придорожная могила… И Мара. Она являлась ему в снах во всех своих обличьях и душила, душила его… Но все проходит. Поправился и Десяткин.
Он вышел из больницы, когда на улице уже ощутимо пахло осенью. Шел мелкий дождик, жары как не бывало. Валера рассеянно взял из рук встречавшей его жены цветы, пурпурные гладиолусы, потом уселся на заднее сиденье «девятки» и поехал домой.
Все то время, что он провел в больнице, – во всяком случае, с той минуты, когда по-настоящему пришел в себя, – Валера непрерывно размышлял о том, что же в действительности с ним произошло. И сейчас он думал о том же.
Жена тем временем сообщила о состоянии дел. То есть о том, что в отсутствие мужа она взяла торговлю в свои руки и, как ни удивительно, добилась определенных успехов. Фирма процветала, клиент валил косяком, и получалось, случившееся с ним пошло на пользу делу. Своими соображениями на сей счет Десяткин не преминул поделиться с женой. Но она фыркнула в ответ и заявила: мол, некоторые не ценят добра и хорошего отношения к ним.
Но Десяткин не стал вступать в дискуссии. Вообще после всего случившегося с ним он сильно переменился: и не то чтобы ослаб, просто стал задумчив и замкнулся в себе.
В первый же свой вечер дома он взял карандаш и листок бумаги и стал составлять «временной ряд» произошедших событий. Было совершенно не ясно, как долго все продолжалось. И потом: был ли он на самом деле в Чернотале? Валера долго чертил понятные только ему одному схемы, затем скомкал бумагу и обхватил голову руками. Верная Татьяна, с тревогой наблюдавшая за его упражнениями, осторожно поинтересовалась: чем это он занят? Но Валера лишь досадливо отмахнулся.
Первым делом он решил разыскать Флегонтыча-Ферапонтыча. Но в лавке старик больше не объявлялся, а его адреса Валера не знал. Поэтому пошел в адресный стол. Гороховых в городе оказалось более десятка, но ни у одного из них не было отчества Аполлонович.
«А может, он и не Аполлонович вовсе? – думал Валера, возвращаясь ни с чем. – А может, и не Горохов?»
Тогда он решил навестить Борю. К его удивлению, в помещении, где совсем недавно находилась процветающая фирма «Раритет», а еще раньше – общественный туалет, нынче находился банк. На настойчивые расспросы Десяткина, – мол, где найти прежнего хозяина апартаментов? – шкафообразный молодой человек вежливо, но твердо ответил, что, к сожалению, не располагает такими сведениями. Валера дал детине десять долларов, и тот «по секрету» рассказал следующее: вроде бы Боря уехал из страны совсем, а вот куда – в Израиль или в Нью-Йорк, – он, к сожалению, не знает.
Ниточки обрывались…
Наконец Десяткин вспомнил о существовании такого очага культуры, как библиотека. Он набрал умных
Никаких больше изысканий наш герой проводить не стал, хотя непрестанно думал о случившемся. Можно было, конечно, найти какую-нибудь бабку, ворожею, и с ее помощью добиться истины, но, памятуя о событиях в Старом посаде, Валерий Павлович отверг эту идею.
Он часто вспоминал прочитанное в каком-то старинном фолианте в библиотеке: «В жаркие летние ночи и в знойный полдень, особенно накануне Ивана Купалы, духи степей преследуют одиноких путников, кружат вокруг них, насылают морок. Чем жарче лето, тем вероятней встреча с Марой в безлюдной степи. Зачарованный странник, одурманенный бесовским мороком, вполне может найти там свою погибель. Чары сладострастья сводили с ума не одного путника…»
Но почему именно на него, Десяткина, обрушились эти чары? И с чего все началось? С ночевки возле тополей или с прихода Флегонтыча-Ферапонтыча? Этот вопрос не давал покоя. Ведь должна же быть какая-то причина. Не от того же в конце концов все случилось, что лето выдалось слишком жарким?
Он перебирал различные варианты и всюду попадал в тупик. Но однажды вдруг забрезжил лучик света. Валера вспомнил слова Флегонтыча-Ферапонтыча, сказанные у речки: мол, если имеешь дело со старинными вещами, поневоле попадешь в некую странную историю. А может, в этом все и дело? Ведь кто он, собственно, такой? Антиквар? Старьевщик? Скорее уж могильщик. Нет, не могильщик! Ведь раскапывает то, что хоть и принадлежало давно умершим, но сохранило частицу их души, их бытия. И делает на этом деньги. Стало быть, он, Десяткин, осквернитель праха. Помнится, рассказывали ему в какой-то деревне: пришедшие в негодность иконы в старину не сжигали, не отдавали старьевщикам, а бросали в речку, и вода уносила их прочь. Валера тогда еще посмеялся над глупым обычаем, а ведь зря посмеялся. Старые вещи, как и люди, должны обрести покой.
А впрочем, может, все гораздо проще? Нет никаких Мар, никаких суккубов и инкубов. Просто Флегонтыч-Ферапонтыч заранее сговорился с Борей, они дождались результатов его экспедиции, а потом напоили какой-то дрянью и спокойно забрали добычу. Боря прямо намекал на это. Поэтому оба исчезли одновременно.
Такое объяснение расставляло все по своим местам, но почему-то не нравилось Валере. Прошло время, и миражи и кошмары забылись, но осталось удивление, остался боязливый восторг. И грезилось: Мара где-то грядом, незримо присутствует, наблюдает…И чары сладострастья, о которых написано в книге…
– Ах, эти чары, – шептал иной раз по ночам Валера, лежа рядом с мирно спящей женой. Он вздыхал, и ему казалось: появись Мара вновь, он без оглядки побежал бы за ней. Неплохо бы на следующий год снова съездить в Чернотал…