Мара
Шрифт:
— Наше время не для робких и тихих, — сказал ей за ланчем Джоко, и глаза его загорелись при этом лихорадочным блеском. — Это может быть шансом всей жизни, и я собираюсь его использовать.
И Мара разделяла его оптимизм. Да, она тоже надеялась использовать этот шанс. Когда Джоко ушел, она надела шляпку и отправилась в Серебряный фургон позвонить своему брокеру. Но в Нью-Йорке было все время занято, и Мара вернулась в костюмерную и легла вздремнуть.
Проснувшись как раз к вечернему представлению, она уселась перед зеркалом, чтобы нанести косметику, как вдруг услышала, что кто-то вошел. Она положила свою
Вскочив, она опрокинула табуретку.
— Викки? — только и сумела, задыхаясь, спросить она.
Мистер Сэм покачал головой, и Мара облегченно вздохнула. Но он по-прежнему смотрел на нее убито.
— Что-то произошло, мистер Сэм? Несчастный случай?
— Несчастный случай? — повторил он, глядя на нее красными глазами. — Да нет, не несчастный случай.
— Послушайте, мистер Сэм, сядьте. Скажите, может быть, вы больны?
— Болен? Да-да, я болен… — Голос его дрожал; казалось, он вот-вот расплачется. — Я все потерял, все… и ты тоже.
Мара изумленно смотрела на него:
— О чем вы говорите?
Мистер Сэм закрыл лицо руками, словно не хотел смотреть ей в глаза.
— Рынок акций, — сказал он глухо. — Все пропало. Теперь у меня остались только цирк и сбережения от последнего сезона. Слава Богу, что я хоть эти деньги не угрохал!
Мара обдумывала его слова, стараясь постичь их смысл.
— Но как же могло так выйти? Вы же сами мне говорили, что мы ничем не рискуем…
— Неужели ты не понимаешь? Я ошибся. Все ошиблись. Рынок акций накрылся, и все пропало. Маржа note 7 оказалась очень велика, наш биржевой маклер не рассчитал — черт его раздери совсем! Теперь у нас нет ни цента. Говоря по правде, мы остались даже должны бирже.
Note7
Разница в курсе ценных бумаг при покупке и продаже.
У Мары дрожали колени, и она вновь опустилась на табурет. «Нужно мне было сначала хорошенько во всем разобраться, — думала она, — а потом уже лезть куда-то.»
— Вы уверены, что совсем ничего не осталось? — перебила она хозяина.
— Остались зимние квартиры — земля записана на твое имя. Это, конечно, хорошо, что она есть, да только… — он замолк, хлопая глазами.
— Да только?
— Я сомневаюсь, чтобы ты могла взять за это больше нескольких сотен долларов.
— Но я же заплатила вам за них сто тысяч! — возразила она.
— Да, но это было давно. — Он устало провел ладонью по лбу. — Нет, разумеется, ты и теперь будешь получать ренту, которая покроет налоги, но земля эта больше ничего не стоит. Она слишком сухая и песчаная, чтобы на ней можно было разбить сады или распахать поля. Даже не спрашивай у меня ее сегодняшнюю цену… Позднее я постараюсь ее у тебя выкупить.
Мара чуть не расхохоталась. Надо же! Гаджообвели вокруг пальца цыганку!
Мистер Сэм стоял, потупив взор, словно избегая ее взгляда.
— Я постараюсь помочь тебе, Мара, все уладить. Это я во всем виноват. Я заразил тебя жадностью.
«А
— А Джоко — он уже знает обо всем?
— Если слушал радио, то знает. Да ведь он, бедняга, теперь должен брокеру целое состояние! Ты же знаешь, какой он азартный!
— Знаю.
— Я решил тебе сам все рассказать, — вздохнул мистер Сэм. — Извини, что испортил тебе настроение прямо перед вечерним выступлением. Если хочешь, можешь отменить его.
Мара покачала головой. Нет, ни за что на свете она не отменит выступление — это единственное, что может сейчас придать ей силы. Кроме того, она страшно гордилась тем, что ни разу не пропустила ни одного своего выхода на арену. Только когда ждала Викки и когда убили Джейма.
Мара молчала. Она думала о Джоко. И она, и мистер Сэм еще заработают себе денег, но что будет с ним? Он уже не сможет начать все сначала…
Джоко сидел, скрестив ноги, на своей маленькой кроватке с завитушками в стиле рококо. Он был во фраке, в гриме, в котелке и с моноклем, ставшим теперь своего рода визитной карточкой. Обычно Джоко гримировался вместе с остальными клоунами, но сегодня спина болела так сильно, что ему хотелось побыть одному.
Он держал в руках альбом в кожаном переплете, в котором хранил разные вырезки из газет и прочую памятную ерунду. Между колен клоуна была зажата бутылка «Джека Дэниэлса». Только что она была полной, теперь же опустела наполовину.
Джоко открыл альбом. Вот его первые шаги на пути к славе — билет на пароход из Лондона в Нью-Йорк, счет первой нью-йоркской гостиницы, где он остановился, его первый контракт с ныне уже не существующим цирком… Он перелистывал страницу за страницей… вот счет и меню из ресторана, в котором он отпраздновал свой первый сольный номер, вот счет из гостиницы за ту ночь, когда он потерял невинность с темноглазой танцовщицей.
Вот вырезки из газет… хронологическая таблица его карьеры… вот другие памятные вещи — засохший цветок, уже коричневый от времени, женский носовой платочек с вышитой на нем буквой «М», листок бумаги, испещренный именем «Мара»… перламутровая пуговка от женской блузки…
Поблизости никого не было, а все же Джоко чувствовал себя неловко. Как часто он хохотал, высмеивая сентиментальность других людей! А вдруг и над ним посмеются, если кто-то случайно обнаружит этот альбом? Он взял листок с Ее именем, разорвал на мелкие кусочки и бросил их под кровать. Поднеся бутылку к губам, он опорожнил ее до дна. Он всегда гордился тем, сколько может выпить. Любой мужчина от такого количества алкоголя свалился бы под стол.
Он уже слышал новости о полном крахе на рынке акций. Радио все еще продолжало работать, и противный голос диктора стал внезапно дико раздражать Джоко. Он схватил пустую бутылку и запустил ею прямо в приемник. Радио упало на пол, разбилось и затихло. Теперь ничто не нарушало одиночества Джоко.
Он закрыл альбом и отложил его в сторону. Что-то щекотало ему нос — он громко чихнул и расхохотался: «А ведь это мое последнее „апчхи“ на этом свете!»
Запустив руку под подушку, он извлек оттуда пистолет — прекрасное итальянское оружие с перламутровой ручкой, оружие, достойное только лорда. Оно как нельзя лучше подходило к данной ситуации.