Марготта
Шрифт:
– На тебя? – Дедок с интересом обозрел мое худющее тело. – И чтоб мужского? Это можно, это до завтра управлюсь. Тебе из чего кроить-то?
– Да из чего хотите, только чтоб нормально сидело, и цвет не маркий.
– Ну не маркий так не маркий. Посмотрю, что найду. – Дедок прикрыл глаза и углубился в свои стариковские мысли. Сначала я подумала, что он вспоминает, какая ткань есть на складе (или где она может у него храниться), но через несколько минут пришла к выводу, что портной просто заснул.
Я протянула руку и решительно потрясла старика за плечо.
– Где? Чаго? – мигом
– Да нет… – смущенно промямлила я. – А вы мерки разве снимать не будете?
– Ой, да какие с тебя будут мерки, милая! Тощая же, как скелетище, внучка моя младшая и то покрупнее тебя будет. Аль думаешь, что старый совсем из ума выжил, на глаз рубаху не сошьет? Думаешь?
– Н-нет.
– От то-то и оно! И не думай! На глаза-то я никогда не жаловался, да и на память тож. Еще Третью войну застал, а покрепче нонешних молодых-то буду! А те, кто просто так рубаху сшить не в состоянии, все измерить норовят, они чего хотят-то? Знаешь?
– Чего? – машинально спросила я.
– Да к девке красивой руки под юбку запустить, чего же еще-то! Чтоб, значит, все размеры достоверно снять, это же общупать везде надо! А у тебя пока и щупать-то нечего, мала еще. Но вот помяни мое слово, когда вырастешь – так отбою от кавалеров не будет! Любят они таких, худеньких. М-да… – Дедок опять прикрыл глаза и начал задремывать, но как только я дернула его за рукав, сразу же очнулся. – Две серебрушки задатка с тебя. Завтра вечерком зайди, шмотки свои заберешь да остаток отдашь.
И под протяжное «Эх, молодежь!» я выскочила за дверь. И практически уперлась носом в вывеску сапожника. Кроссовки еще более-менее держались, но я чувствовала, что осталось им недолго. Все-таки дождик и два купания не прошли для них бесследно, а учитывая, что они и до этого были далеко не новые… Да и не антуражно как-то – по средневековому городу в кроссовках шляться.
К счастью, сапожник оказался полной противоположностью портного. Молодой и улыбчивый мужчина внимательно осмотрел мои ноги, сделал для себя какие-то пометки мелом прямо на полу и довольно быстро отпустил меня восвояси.
Обратно я решила пойти другой дорогой, искренне надеясь, что не заблужусь в незнакомом городе. Не заблудилась, зато полюбовалась на два красивых каменных здания, стоящих напротив друг друга на огромной круглой площади. Первое было опознано мною как церковь, а второе – как ратуша. Между ними располагался деревянный помост, который с равным успехом мог использоваться как для массовых объявлений, так и для образцово-показательных казней. Или для проповедей.
Впрочем, почему «мог»? Он и использовался.
– …ибо когда зло пожрет души ваши, то примется за тела, – вещал священник, – и покроются они шерстью, и нальются кровью очи ваши, и будет для вас ночь как день. И очерствеет сердце ваше, и дети ваши отвернутся от вас, и не будет вам иного дома, как святое пламя, дарующее исцеление и вечную жизнь на небесах, ибо сказано, что не тронет огонь тех, кто чист перед Богом, а, напротив, исцелит от хворей и дорогу к судьбе своей укажет, куда все мы идем, сами того не ведая…
И дальше в том же духе. Интересно,
Священник (здесь таких уважительно называли Служителями Господа) еще что-то вдохновенно вещал о клыках и чесноке, но слушать я не стала. Людские суеверия одинаковы во всех мирах, а эта проповедь явно была посвящена оборотням. Похоже, ребята из городской стражи, которым зверь помешал нормально погулять на свадьбе, порассказали-таки друзьям и знакомым всяческих ужасов, и жители Тангара дружно ударились в тихую панику.
Хотя не так уж и дружно! Народу у помоста собралось всего человек тридцать, и те слушали вяло, лишь заученно вздыхали в местах наиболее красочного описания мук, которые испытывает оборотень, когда прикасается к чесноку. Я только тихо вздыхала. Кажется, проповедник банально перепутал волкоподобных тварей с вампирами. Или со мной, потому что я чеснок тоже терпеть не могла.
– Так что ежели кто из знакомых ваших на полную луну воет да креста боится или же просто глаз дурной имеет, то немедля его на костер надо! – жизнерадостно заключил священник, щедро осеняя собравшихся крестным знамением.
Я поморщилась и пошла дальше, утешая себя тем, что узнала хоть что-то о местной религии. Например, то, что она не слишком сильно отличается от привычного христианства. Даже символ тот же – крест. Никакой фантазии у людей! Вот хоть кто-нибудь додумался бы использовать в качестве священного знака прямоугольный треугольник, или равностороннюю трапецию, или банальную точку… или запятую… тире…
Представив себе болтающиеся на веревочке кавычки, я развеселилась окончательно и в трактир вошла в исключительно хорошем настроении. Которое мне не замедлили испортить.
– Где тебя носило?! – завопил Хозяин, вскакивая с лавки и устремляясь ко мне. – Я же предупредил тебя, что зайду вечером!
– Забыла, – созналась я. – А что?
– А то! – огрызнулся Хозяин. – Ну никакого почтения к старшим. Пошли, поговорим у тебя в комнате.
Я в кои веки беспрекословно подчинилась и поплелась вверх по лестнице, показывая дорогу. За время моего отсутствия в комнате ничего не изменилось, даже Глюк на кровати валялся в той же самой позе, в которой я его оставила. И список вопросов на столе. Я поспешно запихнула исписанный листок в верхний ящик стола и по-хозяйски плюхнулась на кровать. Топиэр оседлал стул и вперил в меня пронзительный взгляд.
– Ну чего? – не выдержала я.
– Ничего, – пробубнил Хозяин, но таким тоном, что я явственно поняла – очень даже чего.
– И о чем вы хотели со мной поговорить?
– О тебе. И о твоем поведении.
– А что с ним такое? – Я изобразила вежливое удивление.
– Ну… Ты ведешь себя как ребенок!
– Так я и есть ребенок!
– Вовсе нет! То, что ты выглядишь как ребенок – это еще не повод действовать по-детски. Между прочим, пятнадцать лет для нашего мира – не такой уж маленький возраст. Многие замуж выходят и детей рожают.