Маримба!
Шрифт:
Во что еще мне верить? В чудо.
Смайлик простой. Смайлик большой. Смайлик очень большой.
– Мам, мам… Ты себе не представляешь… Он мне посвятил целый концерт… Сам написал и сыграл…
– Где? На поляне в парке?
– Нет, мам! В филармонии какой-то… Не могу прочитать… Одни «ш» и «щ»… Красиво как, хочешь послушать?
– Конечно!
Я не стала говорить Катьке, что только вчера читала последние новости из прибалтийских деревень. Писала Аушра, осторожно и лаконично, на транслите: «Dorogaja moja… U nas takije novosti… Nadejus, oni tebja ne ochen’ uzhe rasstrojat… Vremja ved’ proshlo…»
Она вышла замуж – красивая, некрасивая, но вышла. И говорит с ним на его языке. Умеет готовить картофельные котлеты с мясом, их надо жарить долго, терпеливо, чтобы прожарился внутри фарш, который был когда-то весело хрюкающим поросенком, и толстые белые цепеллины в жидком водянистом соусе, которые ешь, ешь, а они никогда не кончаются… Умеет – у нее это в крови. У них общая история, общее национальное блюдо, сытное, простое, и теперь вот – общий ребенок. А концерты, которые он посвящает моей маленькой Катьке… С ними как быть? Съел цепеллин, посмотрел на валторнистку, на ее толстый круглый нос, мягкие щеки, на ноги, руки, волосы… и пошел мечтать о посторонних девушках?
– Кать, у них скоро родится ребенок.
Катька, старательно расчесывавшая волосы, застыла со щеткой в руках.
– У них… скоро… – медленно повторила она. – Мам… Мам… Зачем ты мне сказала? Зачем? Я бы…
– Ты бы – что? Бредила бы дальше? Рассматривала бы его фотографии? На которых у него не было еще ни ребенка, ни жены? Слушала бы его бренчание?
– Мам, мам… Зачем ты так жестоко… Жены…
– Катюня, это реальность. Она забеременела. Он женился.
Катька внимательно посмотрела на меня, чтобы удостовериться, что я говорю правду. Потом спокойно спросила:
– Когда?
– Не знаю. Аушра пишет «зимой». Зима у них, как и у нас – полгода, с октября по апрель. Зимой.
Катька села на пол и стала плакать. Она плакала долго, вставала, пила воду, сморкалась, умывалась, снова садилась на пол и плакала. Несколько раз я пыталась ее отвлекать, но все было бесполезно. Слез у Катьки оказалось много. Но они все же кончились.
– Сейчас, мам. Я встану. Все, уже встала. Все, не плачу. – Катька прокашлялась и попыталась спеть. – Не, пока не поется.
– Что ты хочешь спеть? «Думаю о тебе»?
– Да прямо!
– Осетинскую народную песню? Подарок князю-выпускнику?
Катька прищурилась.
– Не-ет, мам. Больше я никому ничего петь не буду, ни литовские, ни осетинские, ни даже русские песни. Пусть они мне поют.
– Пусть поют, – кивнула я, с легкой паникой видя, как на включенном экране компьютера появилось изображение грустного, невероятно красивого в своей романтической
– Кто? – небрежно спросила Катька.
Конечно, я могла бы успеть удалить это фото. Но он пришлет другое. Напишет бурное письмо, состоящее из сердечек, смайликов и загадочных человечков в черных очках. И Катька поймет этот код.
– Баламут твой, литовский валенок. Принц Цепеллин. Отец семейства.
– Напиши ему что-нибудь от себя, мам, – спокойно сказала Катька.
– Что именно? – осторожно спросила я.
– А что хочешь. Что думаешь, то и напиши.
– Я… Катюня, я думаю, что он совершил большую ошибку, но теперь ничего не поделаешь. Пусть растит своих литовских детей и любит литовскую жену. Некрасивую, с носом и таксой. Пусть играют дуэтом. Маримба и валторна. Адская какофония будет.
– Ну вот так и скажи, – кивнула Катька. – Про какофонию там… Ну ты сама знаешь, что я тебя учу.
– А подписаться как?
– М-м-м… – Катька задумалась. – Подпишись: «Русская звезда, которая тебе больше не светит!» По-английски это нормально, понятно будет?
– Понятно. Особенно если смайлик с фигой в конце поставить.
– Ой, такого смайлика, кажется, нет…
– Тогда может не понять.
– А как тогда?
– Никак. Ничего не пиши.
Катька подошла к окну.
– Все еще будет, правда, мам?
– Правда, дочка. И весна, и теплый ветер, и много цветов, и музыка, и единственная любовь.
– Просто это была ненастоящая любовь, да, мам? – спросила Катька, и я с ужасом увидела, что она опять собирается плакать.
– Катюня… У тебя на сегодня уже просто нет слез. Давай до завтра подождем. Наберем.
Что мне было ей сказать? Что ненастоящая? А какая же? Полгода прошло. А оно все никак не проходит. И не видит его – а не проходит.
Или надо было сказать, что настоящая? Что вот именно такая любовь выпала моей необыкновенной, светящейся, умнейшей, веселой, талантливой девочке? Такая короткая, глупая, никакая? Что так все несправедливо? Почти как у меня…
– Я сама знаю, мам. Не говори. Вот ты – певец одиночества, правильно? Для этого у тебя всё отобрали, всю твою любовь, папу отобрали. Чтобы ты писала обо всех одиноких и для всех одиноких.
– Ну да, вроде того, – с неохотой согласилась я, – если очень опоэтизировать.
– А если не поэтизировать, то тошно жить. Ты же меня сама учила. Жизнь становится телефонным и медицинским справочником.
– И квитанциями, – кивнула я.
– А у меня отобрали, чтобы я пела. Я ведь раньше не могла петь о любви, ты сама меня ругала, что я все песни пою, как военные и революционные. А теперь…
– А теперь ты очень хорошо поешь, по-женски… Только…
– Мам… – Катька решительно подошла ко мне. – Ты вот только не плачь, хорошо? Я даже рада, что у меня была такая история. Я теперь другими глазами на все смотрю.
– Детство ушло твое с этой историей. Бесповоротно.
– Ну да, – засмеялась Катька. – Оно бы и так ушло. У нас как анатомия в школе началась, так и детство ушло, безотносительно к маримбисту. Не плачь, мам…
– Я не плачу…
– И я не плачу. Просто мы больше не поедем в Литву. Ни в этом году, ни в следующем, правда?