Маримба!
Шрифт:
– Зачем? – засмеялся милиционер.
– Не знаю… Растерялась.
Цыганки никуда не спешили. Те, что ушли, уже ушли. Остальные стояли, пересмеивались, не разбегались. Милиционер обернулся к одной из них, к той самой красотке с оливковым лицом, она сейчас стояла поодаль.
– Все возвращай! – спокойно сказал он. – Давай, давай, Полина Ивановна, не раздумывай!
– Да что мне, Юрий Петрович, думать… – Цыганка плавающей походкой приблизилась к нам. – Как скажете, так и будет…
Руки у нее были совершенно пусты. Она покрутила ими у милиционера перед лицом. Потом ловко достала откуда-то белый кулечек, в который
– Всё? – спросил меня милиционер.
Он стоял рядом, я видела, что он вряд ли старше меня, скорей младше. Почему его так слушаются цыганки? Наверно, чем-то ему обязаны.
– Нет, конечно, не всё! Еще деньги, два других кольца, сережки, цепочка и, главное, крестик!
Цыганка засмеялась, заговорила на своем языке, переглядываясь с подружками. Среди них были и один цыган, плюгавый, невидный, я сразу его и не приметила, либо он подошел позже.
– Давай-давай, Полина Ивановна, не раздумывай, все отдавай, и чтобы я тебя сегодня на вокзале не видел. Ясно? И рядом тоже. Но сначала все верни.
Цыганка, поглядывая на меня страшными, темными глазами, в которых не отражался свет, быстро достала все остальное. Деньги каким-то образом уже оказались у цыгана. Он что-то негромко проговорил и тоже отдал мне их. Цыгане обсуждали происходящее на своем языке, не обращая внимания на меня и на Юрия Петровича.
– Там потрындите, а? – поморщился тот и махнул рукой. – Ну прямо тошно… Калымалы-балымалы… Не надо мне тут… ваших… этих… калымал-балымал… Хотите говорить, говорите нормально…
– Юрий Петрович! Сладкий ты наш!.. – широко улыбнулась Полина Ивановна, и у меня аж заныли зубы.
Таких огромных, толстых золотых зубов, как у Полины Ивановны, я никогда не видела. Когда она выцыганивала у меня драгоценности, я видела только глаза и ярко-ярко накрашенные губы. Как-то золотых коронок не заметила совсем. А сейчас – огромный металлический рот, как будто там не тридцать два зуба, а сто тридцать два, и все длинные, большие… Я моргнула и отвернулась. Это тоже было как морок.
– Всё? Это всё? – видимо, не в первый раз спросил меня Юрий Петрович. – Вы нормально себя чувствуете?
Я кивнула:
– Да…
Юрии Петрович хмыкнул:
– А то они у нас такие умельцы тут… Народные умельцы… Тебе бы в цирк, Полина Ивановна, я уж давно говорил тебе… Так, ну все, юбки свои взяли и ушли отсюда! Давай, давай, не задерживайся, сегодня ничего больше не обломится!
Я сердечно поблагодарила молодого милиционера, он откозырял мне и ушел. Я увидела вдали батюшку, который на перроне ждал с чемоданчиком поезда. Подошла было к нему, стала путано рассказывать, попросила благословить. Он, не дослушав, ответил мне:
– В храм сходи дома, там все расскажешь Богу! Он и сам все знает! А я что… Чем могу тебе помочь?
Собственно, мне уже помог милиционер. Просто было страшно, и при виде священника мне сразу захотелось заручиться поддержкой высших сил. Но разве они – высшие силы – только что не помогли мне в лице совершенно нереального, молоденького, несерьезного милиционера, который появился ровно в ту секунду, когда я могла лишиться всех своих нехитрых сбережений – я целый год копила на отпуск, – всех украшений, в том числе кольца с бриллиантом и моего крестильного крестика?
Когда-то, годы спустя, я рассказала Владу эту историю. Владик не зря заканчивал
– Ты что!.. – закричал он. – Ты что, еще ничего не написала? Пиши, пиши… Или мне сюжет подари… Нет, лучше сама напиши… Глупая такая героиня, красивая до невозможности… В короткой юбочке… Ножки там, все дела… И ее обманывают цыгане… Только надо с милиционером потом что-то дописать… замутить…
– Да нет, Влад! В том-то и дело. Писать такой рассказ, или повесть, или сценарий – смысла нет. Банально, глупо. Это ценно только как реальная история. Вся прелесть только в том, что так было. Невероятно, невозможно, странно. И – было.
– Э-эх! – махнул на меня рукой Влад, автор бесконечных полицейских детективов и телевизионных историй про вампиров. – Ничего ты не понимаешь… Реально-нереально… Людям нужен экшен! Реальное у них каждый день – в магазине, в сломанном лифте, в ободранных подъездах. А надо – бух-бах, чтобы дыханье перехватило и забылось на время все, что вокруг!.. А что Юлька-то твоя, правда колдовала?
Никакого отношения Юлька к этим цыганкам не имела. И к другим тоже. Разумеется, землю с кладбища мне под дверь не сыпала. И вряд ли колдовала, очень сомневаюсь. Почему же я поверила цыганкам? Потому что была глупа? Наверно, только лишь поэтому.
– Уважаемые мои гости! – сказала я чинно сидящим куклам, мишке, белочке, слонику… – Я рада, что вы были в моей жизни. Даже если мы расстались плохо. – Я перевела взгляд на портреты моих ушедших родственников. – И мои дорогие родные! Мне жаль, что сегодня я не слышу ваших голосов.
Я чуть-чуть постояла в тишине, стараясь услышать внутри мамин голос – «Дочка…». Папин… бабушкин… Дедушкин совсем не помню, и голосов папиных родителей – тоже. Но мамин голос вдруг четко произнес в моей голове: «Ты обещала Катьке!»
– Да, правда, – кивнула я, глядя на мамин юный портрет. Мама ненавидела фотографироваться, и у меня почти не осталось снимков, где ей больше тридцати пяти, только крохотные паспортные, с которых она смотрит строго и встревоженно. – Я обещала.
Обещала устроить себе «экшен». Мероприятие, активный отдых. Куда-то выйти. В свет, в полусвет… Может, мне сходить в консерваторию? И волки сыты, и овцы целы. Музыка есть музыка. И нарядиться придется. И Катьку успокою. И по центру Москвы прогуляюсь… Я включила снова компьютер. Нет, не получится. Сегодня в консерватории вечер оперной музыки, поют две дамы, а я не люблю женских оперных голосов, особенно высокое сопрано. Уважаю, ценю, верю, что это большая ценность, но не люблю. Мне больше нравятся музыкальные инструменты, которые не в горле, а в руках. Или на полу стоят – тяжелые, черные, со струнами и клавишами. Так… Зал Чайковского… – выходной… Цирк? Нет, это слишком. На Полунина я бы сходила, на его грустных клоунов, посмеяться, поплакать, посмотреть на мимов, которые говорят о вечности, но он обычно приезжает в Москву позже, глубокой осенью, когда лучше плачется. Мой день рождения – золотой, прекрасной осенью, когда еще бывает ясное небо, хочется жить, гулять, вдыхать прелый запах первых опавших листьев, любоваться последней красотой перед долгой-долгой нашей зимой. Так, ну куда тогда? Просто в театр? Я люблю театр, но сегодня не пойду. Я уже устроила себе дома театр. Пьеса для одного актера с ожившими предметами и чревовещанием…