Марьина роща
Шрифт:
Жилищное строительство в Марьиной роще до этого времени шло неуверенно. Не было полной ясности, что будет дальше с районом, насколько изменится генеральный план реконструкции Москвы, останутся ли в Марьиной роще жилые кварталы, или станет она парком.
Когда выяснилось, что оставаться пока Марьиной роще жилым районом, начался ремонт и полная переборка аварийных домов.
Первый многоэтажный жилой дом построил для своих рабочих завод вторичного алюминия, выросший на месте порошковской мастерской. Потом у главного корпуса появились два крыла, и занял дом целый квартал по Октябрьской улице. Вокруг и напротив него по-прежнему
Иван Николаевич Кашкин благодушествует. Невелик палисадничек, всего полтора дерева, зато кусты в этом году богато разрослись. Лето исключительное стояло. Все, что затеял Иван Николаевич, все удалось, даже упорные ирисы и то расцвели в этом году, а до сих пор даже бутонов ни разу не давали. Ласково окидывает взором свои цветы Иван Николаевич. Немного их, зато выращены своими руками, можно сказать, на строительном мусоре, сверху слегка припорошенном сероватой землицей. Каких тут цветов ждать? Опять же ребятишки… Не давали они расти во дворе ни единой травинке, выбивали всякую зелень мячами да палками. Мешал их волейболам да футболам палисадничек Ивана Николаевича. Борьба шла упорная; не было у старика сил сидеть в любимом садике целыми сутками, а стоило уйти, как сразу беда: то заборчик обломают, то помнут и порвут кусты и цветы. Ребят много, а старик один. Четыре года шла глухая эта борьба, четыре года терпел поражения Иван Николаевич, а на пятый пришла неожиданная победа. Что случилось? То ли общественное мнение повлияло, то ли у ребят нашлись более интересные занятия, чем громить садик пенсионера, только в этом году впервые уцелели от разгрома кусты и цветы Ивана Николаевича. Как же не радоваться ему?
Многими радостями побаловала его жизнь за послевоенные годы. Трудно сказать, какая из радостей была сильнее, приятнее. Пожалуй, когда Лена получила звание кандидата педагогических наук… А может, когда присвоили старшему сыну, Михаилу, звание Героя Социалистического Труда за успехи в сельском хозяйстве в том колхозе, куда его послала партия… Или возвращение среднего сына, Николая, после войны живым и здоровым, с полной грудью орденов… С тех пор Николай прибавил еще одни трудовой орден за добрую работу на заводе. День получения этого ордена был днем большой семейной радости… Еще в тот день Ваня, младший сын, только что окончивший фабзавуч, ревниво осмотрел орден брата и тряхнул своим смешным хохлом — полутарзан с заскоком:
— И я такой заработаю.
Никто не усмехнулся даже: Ванька парень серьезный, слово сдержит, можно не сомневаться.
А разве это не памятный день, когда Ивану Николаевичу определили пенсию? Надо прямо сказать, не нуждается Иван Николаевич в этих деньгах, дети дают больше, чем нужно ему с женой, но зато гордость — государство оценило его труды, сказало:
— Ты много трудился в жизни, Иван Николаевич, на жадного хозяйчика и ничего не получил от него. А от Советской власти полагается тебе обеспечение по старости лет. Ты свое отработал, отдыхай.
И верно. Оглянуться, посмотреть, что было и что стало… Поразительно! Вечно в нужде, в неоплатном долгу у хозяйчика, — где тут о будущем детей думать; прокормить бы как-нибудь, да ремесло в руки дать, и то счастье. А что сделала революция? И сам Иван Николаевич — уважаемый человек, и дети — не последние люди в Советской стране. Кто бы поверил сорок лет назад, что у темного ремесленника Кашкина дочь пойдет по научной линии, станет вроде профессором,
Оттого радостно на душе у Ивана Николаевича, и радость не оставляет его даже, когда оторвет от любимых цветов настойчивый голос жены:
— Отец, отец, иди обедать…
Ну, конечно, для порядка надо буркнуть, что не дают человеку цветами заняться, а тут явится Ванька в палисадник, облапит, медвежище этакий, щуплого отца, хохочет во все горло, ласкается как пятилетний, тащит старика домой чуть не на руках… А из окон такой аромат, такой аромат…
— Ладно уж, ладно. Иду, иду, дай хоть руки вымыть…
Соловьи в Марьиной роще перевелись в восьмидесятых годах, когда от рощи осталось одно название. Переселились они в останкинские дубравы и много лет выводили свои трели в густых зарослях за парком.
Считается, что соловей птица дикая, своевольная, благ цивилизации ценить не может. Постройка ВСХВ в 1937 году напугала серых дикарей, еще меньше их стало цыкать и щелкать в кустарниках вдоль речки… Военные и послевоенные годы тоже не пошли на пользу соловьям: редели заросли, шумно и беспокойно становилось там, где привольно жилось прежним соловьиным поколениям. И решили марьинорощинцы, что навсегда улетели от них соловьи.
Ошиблись знатоки птичьих нравов.
Сущевский вал упирается в детский парк Дзержинского района. Здесь асфальтовые дорожки, электрические фонари, разнообразные игры, спортивные площадки, — словом, как говорится, все для детей и ничего для птиц. И вот майскими ночами 1954 года, когда гасли лампионы, когда стихало шуршание шагов по асфальту, когда чудовищной силы радиорупоры, без конца передающие граммофонные пластинки, кашляли и затихали до утра, — тогда, сперва робко, на пробу, слышались одна-две трели, затем все увереннее и виртуознее становились серебристые колокольчики и нежное щелканье… Соловьи вернулись в Марьину рощу, не побоялись электрических солнц, шума и оживления детского парка.
Лето 1954 года в Москве было знойное, ртутный столбик привычно переваливал на четвертый десяток градусов. Только к полуночи начинал остывать раскаленный асфальт и чувствовалось легкое дуновение ночной прохлады.
И в такую-то духоту все откладывался и откладывался летний отдых ведущего научного работника Ивана Федоровича Федорченко. Лекции закончились в обычный срок, аспиранты засели за диссертации, академический год благополучно завершился. Но в то лето наблюдался небывалый наплыв зарубежных делегаций. В Москву приезжали бесчисленные группы иностранных гостей. Тут были парламентарии и фермеры, ученые и артисты, шахтеры и художники, члены профсоюзов и благотворительных обществ, педагоги и журналисты…
— Ну какое дело Академии наук до каких-то там фермеров? — возмущалась Алла Николаевна. — Что им академия и что они академии?
Оказывается, было дело. Иностранные гости живо интересовались всем в Советской стране — от хлебопечения до филологии, им нужно было давать авторитетные и точные ответы на многие вопросы. Поэтому неделя за неделей и откладывался отпуск Ивана Федоровича.
Наконец, Алла Николаевна потеряла терпение, села в «Победу» и одна уехала в автомобильную экскурсию на Кавказ, оставив мужа в одиночестве переживать московскую жару.