Марьина роща
Шрифт:
После ее отъезда Иван Федорович вдруг обнаружил значительные резервы свободного времени. Откуда-то взялись совершенно пустые вечера, когда можно выключить радио, позабыть о телевизоре и заняться давно оставленными черновыми набросками интересной работы. А сегодня Иван Федорович поехал навестить стариков в Марьину рощу, поехал не на своей «Победе», а как обыкновенный гражданин — автобусом двадцать четвертым.
До Сущевского вала автобус шелково шуршал по асфальту, но, въехав на булыжную Шереметевскую, начал талантливо подражать парусной ладье в бурном море.
— Вот и роща началась, — сказал пожилой пасса-жир. — Сразу узнаешь родную…
У Шестого проезда Иван Федорович сошел с автобуса. Да, двадцать лет он не ходил по Марьиной роще; так,
Обветшал домик. Еще в те годы нуждался он в текущем ремонте, но не получил его: вся роща могла стать зеленой зоной, — зачем же чинить то, что подлежит сносу не сегодня-завтра? Реконструкция не дошла до Марьиной рощи, война прервала работы. После войны домик требовал уже среднего ремонта, но трудно было с материалами. Когда изменился план реконструкции столицы и решили не ломать подряд все домишки Марьиной рощи, этот домик требовал уже капитального ремонта. Но таких домиков было не мало. Иван Федорович вспоминает, как он писал в райсовет и получил оттуда вежливый ответ и обещание дать указание на предмет производства необходимого ремонта означенного дома к такому-то числу. Ничего сделано не было. Иван Федорович рассердился, лично побеспокоил кое-кого, получил несколько вежливых обещаний— и только… Нет, позвольте, что это? Почему старый домик выглядит так смешно, точно дряхлый нищий в отрепьях, надевший всем на удивление новый яркий галстук? Ах, вот что! Старику подставили новые водосточные трубы из оцинкованного железа… Смех и грех!
Мать располнела, но вполне бодра; ахает, поминутно целует, не налюбуется на своего толстого сына. Отец стал худенький, какой-то прозрачный и легкий, но всем интересуется, все понимает. А заслуженный сын чувствует себя здесь прежним Ваней Федорченко. Так легко и радостно говорить со стариками и хорошо, по-родному делиться своими успехами и заботами, как делился когда-то ученик Федорченко Иван… Правда, об одном избегают говорить и сын и родители. Но разве, кроме здоровья Аллы Николаевны, мало есть чем поделиться родным людям?
Но вот отец подавил зевок. Батюшки, как поздно, второй час! Милые вы мои, вам же давно пора отдыхать! До свидания, родные, хорошие! Нет, нет, папа, не провожай, что ты! Автобусы, наверно, уже не ходят. Я пройдусь до Сущевского вала, возьму такси. Ты советуешь по Октябрьской? Верно, она и освещена лучше… Да-да, и асфальт… Гордишься этим, папа?.. Милый ты мой, патриот Марьиной рощи! Будь здоров, родной! Заеду, заеду на днях, теперь у меня времени хватает.
Ух, как хорошо! Милые старики, с ними сердце раскрывается совсем как в молодости… Ах, молодость, молодость невозвратная!.. Двадцать лет назад здесь было много хуже. Как только задувал северный ветер, отравлял едким дымом все ближайшие проезды завод вторичного алюминия; тогда он еще назывался МЗОЦМ — Московский завод обработки цветных металлов. Сейчас труба высоко поднята вверх и, наверно, не портит жизнь окрестным жителям. Мало, мало осталось деревьев на Октябрьской, часть поломали, часть залили асфальтом по самый ствол, лишили воздуха подземные корни… Вот здесь, на углу Третьего проезда, была казенная винная лавка. Перед ней кусок тротуара был вымощен кирпичом, поставленным на торец, и весь кирпич был усеян мелкими пробочками: покупатели четвертинок и соток тут же у входа лихо вышибали пробочки, буль-буль! — выливали в глотку сорокаградусную и спешили сдать опустевшую посуду. Что тут теперь? Ремонт меховых изделий? Почтенно!
Как, однако, душно! Ночь, а такой зной! На
Позвольте, вон на углу Второго проезда, у булочной, под фонарем столпилась группа парней. Лучше от греха перейти на другую сторону… Гм, на другом углу тоже… Как быть? Повернуть обратно? Идти посередине улицы?.. Да, пожалуй, это умнее всего. Рискнем… Вон тот парень в майке определенно несимпатичен…
Странно… Что они там делают? Один читает вслух книжку при свете уличного фонаря, другие притихли, слушают. О чем это?.. Ну да, «Как закалялась сталь»… Ах, вот что: это ребята из школы рабочей молодежи. Душно сидеть дома, читают вслух на улице. Да, изменилась Марьина роща. Не в асфальте дело, друг мой Иван Федорович. Теперь и ты можешь безопасно ходить ночью по улице, мерно постукивая палочкой.
А вот и магистраль Сущевского вала. Зеленые светлячки такси выстроились вдоль универмага. Цепочка ярких фонарей уходит вдаль, к Савеловскому вокзалу. У гостиницы «Северная» оживленно толкуют постояльцы: жарко, не хочется под крышу. Ах ты, моя славная Марьина роща! Светлая ты стала, наша, советская!
Летняя ночь коротка. Казалось бы, недавно только отзвучали приветственные речи, то пылкие, то шутливые поздравления, потом танцевали без конца и под радио, и под баян, и под рояль, и просто под патефон… Окна настежь, а жарко нестерпимо!
А потом вдруг оказалось, что ночь прошла. Пожелтели и потухли за ненадобностью уличные фонари. Невозможно больше оставаться в школьном зале. Скорее, скорее на улицу!
Стоял тот предрассветный час, когда темнота уже сползла с неба, а краешек солнца еще задержался где-то в пригородных лесах; может быть, захотел по дороге искупаться в Московском море, чтобы явиться в столицу чистеньким, сияющим. А пока город освещен призрачно, как в редкие полубелые ночи. Еще скрыты городские краски, без солнечных лучей не видны их бледные переливы. Дома стоят неживые, как театральные декорации. Тихо. Иногда прошумит автомобиль, но ему не спугнуть настоенной тишины городской ночи.
Группа молодежи высыпает из школьного здания и останавливается, завороженная призрачным предрассветным часом. Невольно все смотрят вдоль улицы. Ее заканчивает пятиугольная вышка театра Советской Армии. Почему-то кажется, что именно оттуда брызнут первые, нежно-розовые лучи восходящего солнца…
Смотри, смотри внимательнее вдоль Октябрьской! Видишь, за звездообразным зданием театра Советской Армии, раздвигая старые улочки и кривые переулки, пунктиром намечается широкая, мощная магистраль. Начавшись в Останкине, разбежавшись на просторе, она прорежет центр и взлетит на Воробьевы горы. Из Марьиной рощи прокладывается прямой путь в университет… Еще недавно здесь ходило стадо и стояли трактиры, еще недавно коренные марьинорощинцы и обитатели подмосковного села Воробьева и не мечтали о большем образовании, чем четырехклассное городское училище… Пойми это, молодежь!
Взявшись под руки, шеренгами, занимая порой всю ширину улицы, в этот предрассветный час ходят по городу тихие группы молодежи. Их можно встретить и на центральных улицах, и на окраинах, и на Красной площади, и на загородных шоссе. Они идут молча, нарядно одетые; у девушек цветы в руках, цветы в волосах… Это выпускники столичных школ расходятся после торжественного вечера.
Почему они так молчаливы? Устали после танцев, хоровых выступлений, торжественной обстановки?..
Бывают в жизни моменты, когда важный смысл происходящего замыкает уста. Так замолкают люди перед большим горем, перед еще неохваченной умом огромной радостью. Так молчат в ожидании важных решений…