Марина

Драбкина Алла Вениаминовна

— Ни в коем случае, — сказал мне мужчина с подвижным лицом, — вы что, хотите, чтобы Дима умер среди мужиков и какой–нибудь мужик прикрыл ему пятаками глаза? А Дима хочет, чтобы это сделали вы. Верьте Диме.

Режиссер молчал. Ему, наверное, было неловко передо мной.

— Я все–таки пойду, простите…

— Костя! Если ты не скажешь ей, чтобы она осталась…

— Оставайся, чего там, — промямлил режиссер.

— Нет, вы смотрите, как он заговорил с тех пор, как ему доверили фильм, а? — продолжал Дима уже в такси, изо всех сил притискивая

меня к дверце. — Вы смотрите, какой он стал важный, а? Да ты Шарому должен пятки лизать, что он согласился с тобой работать. Да с ним бы любой режиссер за милую душу связался, а он тебе, гаду, сценарий отдал… Шарый — человек! Верьте Диме!

Народу на «балу» было немного: некрасивая женщина, одетая с иголочки, которая налево и направо улыбалась и громко рассуждала о новых фасонах лифчиков; красивый мужчина, лицо которого мне показалось знакомым и который все время повторял, что он «старый и больной человек», больше ничего за весь вечер он не мог придумать; разбитной, немножко истеричный рубаха–парень с гитарой; Дима и невысокий курносый парень, который бегал за такси. И мы с моим режиссером.

Комната, как я поняла, принадлежала тому самому Шарому, который устроил весь этот сбор.

Комната мне понравилась: было в ней что–то такое, что возбуждало любопытство. Может быть, книги, а может быть, большие, темного дерева, наглухо закрытые Шкафы, в которых могло храниться все, что угодно.

Пахло старой бумагой и почему–то — сухой травой.

— Я думаю, можно приступить, — сказал Дима, потирая руки.

— Подождем Шарого, — отозвался режиссер.

— И Пиня вышел, — сказала женщина.

— А Пиня–то куда?

— Да девочку решил какую–нибудь найти, они же на него, как мухи на мед… А то тут у нас женщин раз–два и обчелся… Скучно.

— Женщины! Займитесь пока столом!

Чтобы заняться столом, надо было выйти на середину комнаты, и пока я шла, я все думала о том, как надо идти, чтобы не казаться испуганной и жалкой, поэтому дважды споткнулась.

Я разворачивала свертки с продуктами и неловко шлепала их на тарелки.

— Так же нельзя, нельзя, как вас зовут?

— Марина.

— Нельзя так, Марина. Сыр надо обрезать и разложить как следует, чтобы было по–человечески, — говорила мне женщина (все называли ее Микки), — а так нельзя…

Я обрезала сыр, раскладывала, как мне казалось, по–человечески, но Микки это не нравилось, она все переделывала заново с укоризненной улыбкой на лице.

Надо отдать ей должное: у нее были ловкие руки и хороший вкус. Через десять минут стол был отлично сервирован.

В комнату ввалился молодой человек приятной наружности (господи! Да это же Пиневский, самый модный молодой актер! Наша Валечка скупила все его портреты!). С ним была девушка: маленькая, толстенькая, рыжая, как все сейчас, и краснеющая.

— Знакомьтесь! Наташа! — прокричал Пиневский. Наташа не знала, куда девать руки, ноги, вертела в руках полосатый

мешочек со шнурком, видно, в нем были туфельки. Как у школьницы: мешочек!

— Какая прелестная девушка! — говорил Дима. — Просто чудо, какая девушка! Наташенька, будь хозяйкой, помоги дамам!

Наташа улыбнулась Диме, до ушей растянув рот, и в глазах ее блеснули слезы.

Дима ответил на ее улыбку каким–то неожиданно смущенным взглядом. Вот посмотрел человек — и я вдруг поняла, что он не актер. Ведь первый раз встретила актеров, не знала их, но то, что Дима не актер, — поняла по одному этому взгляду. И еще почему–то очень легко представила себе Диму мальчишкой. Наверное, гонялся по каким–нибудь сараям во главе ватаги мальчишек и, перемежая слова нецензурными вставками, рассказывал им «Трех мушкетеров» и «Графа Монте–Кристо».

А Наташа, между тем, все стояла на пороге и смотрела на лужу грязной воды, натекавшую с ее жалких резиновых ботиков.

— Идем, ты будешь нужна мне на кухне, — сказала Микки и вытащила Наташу в коридор. Сама она тут же вернулась со шваброй и ловко вытерла лужицу. А потом вернулась и Наташа в туфлях на высоком каблуке, уже вполне справившаяся со своим смущением.

Сели за стол. Вроде бы шутили, вроде бы смеялись, но все эти шутки вызывали во мне одно только недоумение. Как в детстве, сидя под столом и слушая смех взрослых, удивляешься: и чему тут смеяться?

У них были свои словечки, свои шутки, свои воспоминания. Я тут была чужой. А Наташа — та скоро расковалась, развеселилась. Ее голос зазвенел на весь стол:

— А чего! Подумаешь — в кино сниматься! Это и дурак может! Это и я могу: я в школе тоже стихи читала. И пела: хором и одна!

Все переглядывались и посмеивались, а вслух подбадривали ее:

— Ну и как же ты пела?

— Вот так и пела. Что вы, не знаете, как поют?!

— А вот и мы, а вот и мы! — в дверях стоял огромный мужик и держал в руке бутылку шампанского.

За ним топтался невысокий черный человек с лицом благородного чистильщика сапог, на худой случай, грабителя с большой дороги. По крайней мере, если бы он остановил меня вечером на улице, я бы испугалась.

— Кирилл, наконец–то! А мы тут без хозяина начали. Левушка, привет!

— Это — ладно! — рокотал огромный Кирилл. — Надеюсь, нам оставили?

— Конечно, конечно… Вот, знакомьтесь, это Марина, а это Наташенька…

— Очень приятно, — едва взглянув на меня и Наташу, сказал Кирилл.

— Очень приятно, — промямлил черный человек и тут же уединился в уголке с режиссером Костей.

За столом воцарился Кирилл, как и подобает хозяину. Вот уж действительно: пел хором и один, декламировал, Рассказывал анекдоты. Его было так много, что под конец я устала от его голоса, шуток, от его хохота, песен и анекдотов.

Видно, и все устали от него, потому что снова повернулись к Наташе.

— Может, Наташенька нам что–нибудь споет? — спросил «старый, больной человек» и подмигнул окружающим.