Марк Красс
Шрифт:
Парфянам не удалось обратить римлян в бегство и уничтожить. Даже после многих потерь римляне числом превосходили врага, но у Сурены появился сильный союзник в лагере Красса. Имя ему было страх. Он парализовал волю римлян, отнял желание бороться и защищаться.
К сожалению, в войске Красса было очень мало ветеранов, а после сегодняшней битвы их стало еще меньше. Огромнейшая армия по боеспособности значительно уступала легионам Цезаря, часто укомплектованным лишь наполовину. Тяжелый переход через пустыню, гибель Публия Красса и тысяч товарищей, незнакомая страна и противник, который сражается вопреки
Для римлян наступила страшная ночь. Никто не думал о погребении павших товарищей, об уходе за ранеными, об утешении умирающих — каждый оплакивал только себя. Именно оплакивал, ибо эту ночь римляне расценивали как короткую отсрочку смерти.
Марк Красс, мужественно принявший известие о гибели сына и весь день пытавшийся противостоять убийственной тактике парфян, теперь окончательно утратил душевные и физические силы, и даже саму способность здраво мыслить. С уходом врага сенатор ощутил всю боль невосполнимой утраты. Гибель любимого сына, деморализованное, понесшее страшные потери войско, крушение множества надежд и далеко идущих планов — таков был итог сегодняшнего дня для Красса.
В жизни Марка Лициния Красса случались и ошибки, и неудачи. Как у каждого человека, бывали у него и черные полосы, когда не везло буквально во всем, все валилось из рук или получалось совершенно не так, как хотелось. Тогда сенатор откладывал самые срочные дела и удалялся на одну из своих многочисленных вилл. Несколько дней он безмятежно наслаждался природой. Единственным его занятием была рыбная ловля. Управляющие, хорошо знавшие характер своего господина, зорко следили, чтобы к нему не приблизился ни один человек с деловым разговором, чтобы в его руки не попал ни один документ. Дня через три-четыре он полностью восстанавливал силы и был готов снова вершить дела, вызывающие изумление, восхищение или зависть у соплеменников. Он отдыхал всего несколько дней, но потом работал долгие недели и месяцы, не тратя напрасно ни мгновения и удивляя всех своей работоспособностью даже в преклонном возрасте.
Здесь, на чужой негостеприимной земле, не было утопающей в зелени виллы, полных рыбы прудов, не было управляющего, который позаботился бы о покое своего господина.
Красс удалился в палатку и укутал голову черным плащом, чтобы не слышать криков легионеров, стонов раненых и умирающих. Он лежал в полной темноте на голом песке, являя страшный пример непостоянства судьбы для безрассудной толпы, для людей же здравомыслящих — печальный пример великого честолюбия. Один вид Красса говорил лучше всяких слов, к чему может привести затмившая разум непомерная жажда славы, власти, почестей и богатства. Ведь он не удовлетворился тем, что был первым и влиятельнейшим человеком среди тысяч и тысяч людей, но считал себя почти обездоленным только потому, что его ставили ниже Цезаря и Помпея…
У палатки военачальника собрались толпы легионеров. Они еще верили, что проконсул может их спасти. Они хотели видеть его, слышать его голос. Легат Октавий и квестор Кассий пытались поднять Красса, расшевелить его, вернуть к жизни. Они сняли плащ
Так ничего и не добившись, Октавий и Кассий покинули Красса.
Вслед за ними в палатку попытался войти древний старик легионер, но стража его задержала.
— Пропустите воина, — распорядился Октавий. — Что бы он ни сделал, проконсулу не станет хуже, чем сейчас.
— Узнаешь ли меня, Марк Лициний? — услышал над собой Красс шепелявый голос.
Ему показалось, что сама смерть пришла за ним, но страха не было, скорее наоборот, появилась надежда, что наконец закончатся все его мучения. Сенатор отрешенно посмотрел на склонившееся над ним морщинистое лицо и разочарованно произнес:
— Старый воин из Капуи. Я узнаю тебя, Рутилл. Но что ты хочешь от меня в минуту величайшего горя?
— Я рад, что память осталась с тобой, — облегченно вздохнул Рутилл. — В лагере говорят всякое…
— Это единственное, что у меня осталось.
— Я сочувствую твоему горю и понимаю его. В свое время я тоже потерял сына — молодого, красивого и сильного. Как и твой Публий, мой Мамерк пал в битве. В отличие от тебя я не стал лежать в палатке наедине со своим горем. Я оставил еще теплое тело сына, поднял тяжелый меч и сполна отомстил врагам за его гибель.
— Я уже стар махать мечом, Рутилл.
— Этого делать тебе и не надо. Ты должен вести войско. Выйди наконец из палатки. Десятки тысяч людей ждут твоего слова. Покажи, как римлянин должен держаться в минуты величайшего горя. От тебя зависит судьба многих тысяч легионеров, а ведь у них тоже есть отцы, матери, дети, жены — все они ждут своих мужчин. Подумай, что будет с Римом, если погибнет самое большое его войско. Из-за твоего горя наше отечество может остаться без защиты.
— Я попробую сделать все, что в моих силах. Спасибо, Рутилл, что пробудил меня.
Кассий и Октавий по собственному почину созвали совет. Они уже отчаялись увидеть Красса в добром здравии и ясном уме, а потому взяли на себя заботу о войске. Были приглашены легаты и центурионы. Судя по количеству приглашенных, совет должен был протекать бурно и окончиться нескоро.
Марк Красс вошел в огромную палатку, и державший речь Гай Кассий запнулся на полуслове.
— Продолжай, Кассий, — спокойно разрешил Красс, — только коротко и самое главное.
— Я предлагаю немедленно идти к Каррам. На открытом пространстве мы не сможем противостоять парфянам. Если дойдем до города, то по крайней мере получим отдых и защиту от парфянских стрел.
— Я согласен с тобой, Гай Кассий. Не будем терять время на разговоры — выступаем немедленно. Если у кого-то есть другие мнения — выскажете их, но не сейчас, а в Карах, — тоном, не терпящим возражений, окончил совет Красс.
Легионеры, несмотря на то, что смертельно устали за день, с воодушевлением приняли приказ выступать. Никто не хотел далее оставаться на месте, ибо все понимали, что здесь их ждет только смерть. Жажда жизни придала римлянам сил. Огромными толпами они повалили в направлении Карр, обгоняя в пути и легатов, и знаменосцев. Не было даже и речи о том, чтобы попытаться построить их в кромешной тьме.