Марк Шейдер
Шрифт:
Говорю же – если бы не святые отцы, я бы не увидел местных достопримечательностей. Эта дивная икона хранится в церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Мне иногда становится странно, почему никто до сих пор не додумался написать икону президента? Можно сделать так: поместить его в центр, дать ему на руки младенца Христа, а внизу, где-то у него в ногах, положить Деву Марию, Иосифа и волхвов. Я думаю, если подбросить эту идею какой-нибудь епархии, за нее могут ухватиться. В конце концов, лишние деньги еще не мешали ни одной конфессии. Особенно в условиях жесткой конкуренции.
– Разве что – что, святой отец?
Отец Василий
Инш алла.
Воистину, людям, которые любят колбасу и уважают закон, не стоит видеть, как делается то и другое. Я бы добавил: людям, которые ходят в церковь, не стоит видеть, как делается опиум для народа.
Я выхожу из храма, осеняя себя крестным знамением. Прости нам, Господи, грехи наши, даже если нам по должности не положено прощать должникам нашим.
Я возвращаюсь на улицу и начинаю собирать улов на разбросанные наживки.
Ну что?
Кто-нибудь что-нибудь видел?
Кто-нибудь что-нибудь слышал?
Я снова навещаю старых знакомых. Старых приятелей. И друзей.
Рустам – пожилой татарин, который спит, кажется, со всеми кадровичками на всех шахтах Западного Донбасса. Рустам редко что-то видит или слышит случайно. Он не ходит по улицам, не прислушивается к разговорам в генделыках и никогда не ищет приключений на свою задницу. Когда-то, в другой жизни, он служил в армии и выслужил себе квартиру, шрам через всю шею и задницу, которая не хочет больше приключений. Мы подружились с ним давно, в такие незапамятные времена, что кажется, я тогда еще был без погон, а он – без седых волос.
Рустам не любит всю нашу «агентурную работу» и старается держаться от нее подальше. Он вообще предпочитает держаться подальше от всего, что пахнет приключениями, – от криминала, от ментов, от политики, даже от спирта. Но никогда не получается.
Рустам соглашается кое-что посмотреть. На следующий день он звонит и говорит, что у него дома есть кое-какие бумажки, и если я все еще не придумал ничего лучше, то могу заехать к нему и взглянуть.
Нет, я не нашел ничего лучше.
Да, я заеду после обеда.
Спасибо, Рустам, как всегда.
Да нет, уже есть за что.
Я открываю очередную папку, пока Рустам разливает вино, не прекращая болтать. Болтовня Рустама приятна: она размеренна, спокойна, будто слышишь свой собственный внутренний голос. Рустам всегда говорит на одну из двух тем: он либо травит армейские байки, либо рассказывает о своих греческих корнях. Почему-то Рустам вбил себе в голову, что он не татарин, а грек, и пытается убедить в этом всех окружающих. Донбасские греки, говорит Рустам, начали селиться в регионе с семнадцатого века, переезжая из Крыма и напрямую из Греции, особенно в восемнадцатом веке, после ликвидации Запорожской Сечи. Греков переселяли на земли, отвоеванные у татар и турок, – вытесняли ислам православием. Многие греки в то время поступали на военную или государственную службу. Некоторые города с тех пор носят греческие названия – как, например, Никополь или Мелитополь. Самые крупные греческие общины в Южной России были в Одессе и Мариуполе.
Рустам
К тому же вы плохо знаете интуицию кадровичек на шахтах.
Внезапно у меня появляется какое-то странное чувство. Что-то вроде дежавю, только наоборот. Я читаю биографию шахтера из очередного личного дела, и мне кажется, что я уже знаю ее. Но не так, как это бывает при настоящем дежавю, – нет, я никогда раньше не читал этого личного дела, я никогда раньше не видел этих бумаг и этой фотографии. Но на одну секунду у меня возникло ощущение, будто я знаю этого шахтера лично. Конечно, это исключено, у меня отличная память, и я хорошо помню всех, с кем общаюсь, – каталогизирую их, классифицирую и раскладываю по полочкам. Я никогда не видел этого шахтера, но я совершенно точно знаю, что прочту в личном деле в следующую секунду. Работа в компании «Ваш досуг» в качестве актера.
Он снимался в порнухе.
Я не знаю, откуда эта мысль пришла мне в голову, но все остальное, что я читаю дальше, в точности соответствует тому, что уже знаю: гроз, работа проходчиком, одна бригада, другая бригада, переход в добычники…
Я так увлекся, что не сразу заметил перемену в трепотне Рустама. Он уже говорит о снах, о том, что зря я обыскиваю весь мир в поисках решения, которого нет. Он говорит, что я сам давно уже знаю, кто такой этот Марк Шейдер. Для того чтобы решить эту проблему, мне достаточно заглянуть вглубь себя.
– Как это? – спрашиваю я.
– Ну, как, – отвечает Рустам, – вспороть себе живот и посмотреть, что вывалится… Шутка.
Я уже привык к таким шуткам. Рустам любит бросаться идиотскими остротами, думая, что это придает ему мужественности, что это «крепкий солдатский юмор». Но его фраза о том, что искать ответ надо внутри себя снова, будит во мне это странное дежавю, которое по своей сути вовсе не дежавю.
– Тебе нужен толчок, импульс, – говорит Рустам.
Когда-то давно на голову Исаака Ньютона упало яблоко. Так был открыт закон всемирного тяготения. Мне нужно что-то подобное, считает Рустам.
Не исключено, что Рустам прав. И я давно уже знаю ответ, и все, чего мне не хватает, – это толчка.
Великий немецкий философ Шопенгауэр – тогда, правда, он еще не был не только великим, но даже философом – гулял ночью по кладбищу. Кто его знает, что ему нужно было там ночью, хотя вряд ли он выкапывал трупы. Его услышал кто-то из сторожей, направил на него фонарь и громко спросил: «Кто ты? Откуда ты? Куда ты идешь?» Если вы спросите меня, я скажу, что это несложные вопросы, особенно если тебе их задают ночью на кладбище. Но для Шопенгауэра эти вопросы стали толчком к тому, чтобы создать собственную философию.