Марк Шейдер
Шрифт:
Я думаю о советских очередях, вспоминая, какой диковинный, потрясающий вид они иногда принимали.
Например, чтобы купить мебель, надо было не просто стать в очередь, а каждый день приезжать к мебельному магазину и подтверждать, что ты все еще в очереди. Раз в день из магазина – где все равно не было мебели, которая могла кому-нибудь понравиться, но куда ее могли в любой момент завезти, – выходил человек со списком и начинал зачитывать имена. Имена шли по номерам, и каждый знал свой номер и готовился отозваться, когда подходила его очередь.
Это
Если ты не приезжал – а отмечаться надо было в рабочее время, так что рано или поздно ты срывался, – тебя вычеркивали из списка. Все, кто шел в списке за тобой, подвигались в очереди на единицу вперед. Таким образом, очередь двигалась, хотя никто ничего не покупал.
Честно говоря, я даже не знаю, достаивал ли кто-нибудь когда-нибудь эту очередь до конца. Иногда мне кажется, что это была очередь ради очереди, чтобы доказать себе, что ты не хуже других, и у тебя тоже будет мебель, когда (и если) ее вдруг завезут.
Одно мое тело слышит шаги за спиной, даже этот еле заметный слой снега хрустит под ногами, и я решаю остановиться, пока второе тело подъезжает к заправке. Первое тело оправляется, расстегивает пуховик и делает вид, что его внимание поглощено чем-то в подкладке, пока два мужика догоняют его, а второе тело достает из багажника две пустые канистры. Мое первое тело поднимает голову, чтобы увидеть двух забойщиков из второй смены.
– О! – говорит оно.
– О! – говорят они. – Ты что, тоже за огненной водой?
Мое тело застегивает куртку и отвечает, что да, захотелось чего-то крепкого.
– Ты где, у бабы Клавы покупаешь? – спрашивают мужики, и мое тело кивает, что да, иногда у бабы Клавы. Как получится.
Мое второе тело просит залить полные канистры девяносто пятого.
Мужики хлопают мое первое тело по спине и начинают говорить о том, о чем всегда говорят шахтеры по пути за водкой. Похоже, они поняли, что я их заметил, и решили не прятаться.
Мое второе тело расплачивается, грузит канистры и садится в машину.
Когда грозы с моим первым телом приближаются к дому бабы Клавы, мое второе тело останавливает машину возле погребов между полуразваленных хрущевок.
И знаете что?
У меня навалом вдохновения.
Поскольку за моим первым телом пристально следят, значит, никто не следит за домом моего первого тела, за домом Ханны или за этим погребом.
Мое второе тело берет в руки канистры и подходит к отдушине, сделанной в виде маленькой трубы с крышей, торчащей из-под земли.
Как я уже говорил, ключ мне не понадобится.
Меня может кто-нибудь увидеть, но это уже неважно. Все это не будет иметь никакого значения после того, как я сожгу все запасы желтого порошка в городе.
Мое первое тело опрокидывает в рот пятьдесят грамм самогона-первача и улыбается, потому что мое второе тело в это время отрывает маленькую крышу от трубы и заливает бензин вниз, сначала одну канистру, а потом другую. Я все делаю быстро, бензин не успеет ни испариться, ни просочиться в дыры в фундаменте.
Одна из четырех моих рук клацает зажигалкой, поджигает первую попавшуюся в руки бумажку – это страница из моего собственного личного
От правых ушей до левых ушей.
В момент, когда мое первое тело опрокидывает в рот вторую стопку, мое второе тело видит пламя, вырывающееся из подземной трубы.
И я не знаю, действительно ли порошок имеет какое-то отношение к пещерным троллям и к тому, что все мы, как заводные игрушки, рыли какой-то туннель, смысла которого никто не понимал и не понимает до сих пор. Я не знаю, действительно ли тролли хотят обрушить весь наш мир под землю. Я не знаю вообще, пещерные ли это тролли, – может быть, тролли живут не в забое, а в больших киевских квартирах, заседают в парламенте и заставляют нас каждый день спускаться в забой не с помощью желтого порошка, а с помощью мифических зарплат, которые нам никогда не платят. Может быть, все эти президенты, министры, депутаты и губернаторы – на самом деле тролли, подчиняющие нас неизвестной мне и гораздо более мощной, чем желтый порошок, силой, а значит, мой маленький пожар ничего не изменит.
Но я чувствую вдохновение.
28
Ее зовут Клавдия Ермолаева, и ей нет дела ни до шахтеров, ни до ментов, ни до кого бы то ни было. Ее зовут Клавдия Ермолаева, и она только что похоронила своего мужа и двоих сыновей.
Пока одно мое тело, спалившее весь месячный городской запас желтого порошка, отправляется спать – все-таки первый в жизни укол шири не проходит бесследно, – мое второе тело собирается пить всю ночь напролет. К черту сон. Сон – это для сопляков. Настоящие мужики никогда не спят.
Мужа и сыновей Клавдии Федоровны завалило в копанке. Они как раз собрались устраиваться на другую работу – вроде бы где-то в городе отец нашел фирму, которой нужны менеджеры по продаже. Бог его знает, что оно такое, – но само слово «менеджер» для шахтера звучит как музыка.
Не успели.
Клавдия Федоровна пьет вместе с нами, ей, в общем-то, незачем заботиться о своем здоровье. Вообще, мне иногда становится интересно: что поддерживает в людях жизнь? Зачем грозы каждый день продолжают спускаться в забой, когда можно выброситься из окна? Неужели это все проклятый инстинкт? Неужели нельзя как-то его обойти? Ведь были же люди, которые обходили.
Клавдия Федоровна не плачет и не сетует на жизнь. Это плохо для бизнеса. Если она начнет плакаться клиентам, они перестанут к ней заходить. Она просто так, вскользь, рассказывает о копанке, где работали ее близкие. В конце концов, шахтерам эта тема близка.
Копанки – это нелегальные шахты, которые выкапывают просто в поле, там, где есть уголь, но промышленно его не стали разрабатывать. Либо слишком маленький пласт, либо просто поленились. Иногда копанки роют на месте заброшенных шахт: когда угля в пласте становится меньше, чем нужно, чтобы шахта была рентабельной. На этом месте народные умельцы приспособят рельсы и вагонетку, возьмут в руки отбойный молоток, или даже просто топор, и полезут вглубь, за черным золотом, так же, как в Китае.