Маска короля
Шрифт:
Я сперва ее не узнала: куда подевался ее строгий костюм и прическа? На ней было длинное, до пят платье-балахон пронзительно-белого цвета, словно специально выбранное для рекламы нового суперотбеливающего стирального порошка. Волосы, освобожденные от шпилек и заколок, свободной волной лежали на плечах, на лице – ни следа косметики. И в этом странном наряде Светлана казалась такой… чистой, что ли. Она словно вся светилась изнутри.
– Как вы себя чувствуете? – У нее даже голос изменился: такой он был мягкий, искренний, заботливый.
– Нормально. Уже нормально. – Я с удивлением поняла, что действительно чувствую себя неплохо. Даже почти хорошо: ночные страхи, железное кольцо, сжимающее сердце,
– Как вам у нас? Нравится? – Светлана заботливо подхватила меня под руку. – Это хорошо, что вы пришли немного раньше, пока никого нет. Я вам храм покажу. С Джеком познакомлю…
Я послушно кивала. Храм… Здесь, в невзрачной снаружи постройке, находился самый настоящий храм, светлый, уютный, чистый. Белоснежные стены дышали миром, через крошечные окошки, больше похожие на бойницы, на пол, вымощенный светло-зеленой, как молодая трава, плиткой, падали косые лучи света. Окна находились высоко, под самым потолком, но света хватало.
– Там зеркала, – пояснила Светлана, – они рассеивают свет так, чтобы не осталось ни одного темного уголка.
– Обыкновенные зеркала? – не поверила я.
– Ну, не совсем обыкновенные. Пусть это будет нашим маленьким секретом.
Я не стала спорить: секретом больше, секретом меньше… Первые эмоции схлынули, и я рассматривала помещение уже с более практической точки зрения. Квадратный зал, не маленький, но и не такой огромный, как мне показалось вначале. Слева и справа – деревянные скамейки, кстати, тоже белого цвета. Интересно, почему? Из личного опыта знаю – цвет маркий, а тут все кругом светлое, словно я в зимнюю сказку попала. Надо будет у Локи спросить, он у нас по сектам спец, пусть поищет объяснение. Смотрим дальше: на том месте, где в нормальной церкви располагался алтарь, здесь стояла внушительных размеров не то кафедра, не то трибуна, не знаю, как правильно называется. Ага, значит, проповедник будет вещать оттуда. Точно, вон и микрофон торчит. Я поискала глазами колонки: нет, нету, наверное, они где-то под потолком или куда-нибудь встроены, если такое возможно. А в стене за кафедрой – дверь. Заметила я ее только потому, что она открылась, и в храм вошел человек.
– Это Джек, – шепнула Светлана, – давай я вас познакомлю.
– Может, не надо? – Неожиданно мне стало страшно, захотелось убежать, спрятаться, вырваться из этого неестественно-белого мира.
– Конечно, надо! Ты сама потом поймешь, насколько это важно!
И я поняла, хотя старательно пыталась не забывать наставлений Локи: ничему не верить – все это сказки, обман, мираж. Но разве мог этот человек, неуловимо похожий на всех святых с православных икон сразу, обманывать? Если Светлана в своем белоснежном балахоне отдаленно напоминала ангела, то Джек был похож на Бога. Да, я сказала именно то, что имела в виду. Бог. Творец. Создатель. Высшее существо с тысячью имен и миллионом обличий. У моего Бога было лицо американского проповедника. Донельзя странное лицо, на котором оставила свой след сама история человеческой цивилизации: римские легионы и дикая татарская конница, египетские фараоны, погребенные в пирамидах, и индейские шаманы, паруса конкистадоров и золото великий южноамериканских империй… Я не могла объяснить, почему мне так хотелось смотреть и смотреть на это лицо.
Джек говорил мне что-то, но я не слушала; затем – слушала, но не слышала, просто смотрела в эти глаза и молча наслаждалась тем, что со мной разговаривает Бог…
А потом началась служба. Пришли люди, и Джек ушел от меня, теперь он говорил с трибуны, которая больше не казалась мне смешной. Ко мне вернулось давно забытое состояние души – ощущение чуда: белый, наполненный светом и радостью храм, веселые люди в белых одеяниях – Светлана обещала, что мне тоже такое дадут, и в
Мы молились, пели какие-то песни, я не знала слов, но все равно подпевала, и никто не шипел и не указывал мне на ошибки… В самом начале богослужения каждый, и я в том числе, причастились из огромного общего кубка. Насколько я помню, кубок был серебряный и тяжелый, я с непривычки едва не выронила его, а тягучее, словно свежий мед, вино пахло травами… Я сделала большой глоток, моя душа развернула крылья и воспарила к свету…
Домой я вернулась… Как-то вернулась, как – не помню: слишком много для одного дня света, полузабытой детской радости и всеобъемлющего счастья, которое пообещали мне сегодня серые глаза американского проповедника с лицом Бога…
А дома меня ждали. Локи, уставший, в пропахшей пылью и потом одежде, и очень злой. Одним словом, демон. Я заглянула демону в глаза, и мое дурацкое счастье разлетелось на тысячи осколков…
Локи
Он ехал так быстро, как только мог. А дорога, как назло, – мокрая, он дважды едва не слетел с трассы, но скорость не сбавил. Когда быстро едешь, приходится гораздо внимательнее следить за дорогой, и тогда не остается ни сил, ни места для глупых мыслей. А все Гера виноват, и вопросы его дурацкие.
«Зачем тебе это нужно?»
Действительно, зачем? Зачем скитаться, словно неприкаянному призраку на развалинах замка, мерзнуть зимой, мокнуть осенью? Зачем ночевать на вокзалах и лавочках в парке, периодически объясняя ментам, что он вовсе не бомж, а просто прилег отдохнуть? Зачем, в конце концов, рисковать своей жизнью? Уже дважды его едва не спровадили на тот свет.
В первый раз это произошло уже давно, он тогда только-только начинал, но, если бы не подоспевшая вовремя «скорая», вполне мог бы и закончить. Локи на всю жизнь запомнил запах больницы – лекарств, апельсинов и хлорки… Тогда посмотреть на везунчика, у которого пуля прошла в двух миллиметрах от сердца, приходили все – и врачи, и медсестры, и больные. А врач еще сказал: «Живучий ты, парень, считай, в рубашке родился… а с твоим-то диагнозом и вовсе… чудо»
Второй раз был в прошлом году, не пуля – нож, но очень неудачно. Крови он много потерял, а до больницы так и не добрался, в лесу слег, а очнулся в избушке местной знахарки, бабы Серафимы. Она-то и выходила его тогда – без капельниц, антибиотиков, безо всякого медицинского оборудования, одними травами и долгими заунывными молитвами на смутно знакомом языке. Она так и не сказала, что это был за язык, Серафима вообще не любила разговаривать, предпочитая объясняться знаками. Окрестные жители почитали старуху за ведьму и побаивались ее, но все равно шли к перекосившейся избе со своими бедами: у кого скотина заболела, у кого дети, у кого муж запил. Серафима помогала не всем, и дело было не в подношении, тут она проявляла редкостное равнодушие, что принесли, то и ладно, но к одним она выходила, слушала их, давала какие-то травы, советы, а на других вообще не обращала ни малейшего внимания. Локи собственными глазами видел, как однажды какой-то мужик три дня просидел на пороге, а Серафима все три дня обходила его, как пустое место. На четвертый день мужик исчез, видимо, все понял.
Когда же Локи выздоровел, Серафима и его выставила из избы. Вывела во двор и махнула рукой в сторону леса: «На Путиришки, туда иди. – И, тяжко вздохнув, добавила: – Бросил бы ты свое занятие, парень. Если человек сам свою душу сберечь не может, то и ты ничего не сделаешь. В этот раз смерть я от тебя отвела, но больше ты ее не дразни, уже дважды она за тобой приходила, в третий заберет. Если только…»
– Что «если»?
– Сам поймешь, не маленький, – буркнула Серафима и скрылась в избе.