Маска ночи
Шрифт:
Я уставился на Абеля.
– Просто пришло в голову, – сказал он. – Ладно, продолжим. Кого еще ты видел за сценой?
– Джека Давенанта и госпожу Давенант.
– Вместе?
– Не вместе.
– А, – сказал Абель, постучав себя по носу, – она была с Вильямом Шекспиром, ты говорил.
– Да, но я не думаю, что он замешан.
– Никогда нельзя быть уверенным.
– Вильям Сэдлер тоже был среди зрителей, – быстро сказал я. – Тот студент, что собирается жениться на Саре Констант. Он сидел в галерее вместе с человеком по имени Ральф Бодкин.
– Ага!
– Что?
– Ральф Бодкин. Говорящее
– Ральф?
– Нет, Бодкин. Бодкин – это же маленький кинжал, ты знаешь.
– Не думал, что мы будем признавать людей виновными на основании их имен, – ответил я. – Но, полагаю, оно подходит ему в другом смысле, ибо Бодкин – врач, как и Ферн. Именно он осмотрел тело Ферна.
– Если он доктор, то ему, наверное, часто приходится иметь дело с ножами и ланцетами в своем ремесле. Это тоже наводит на размышления.
– Такие кинжалы используются для кровопускания и вскрытия нарывов, не для убийства людей.
– Нож не знает цели, – заявил Абель.
– И верно, он на все годится, – согласился я.
Примерно на этом наш разговор и закончился. И отнюдь не раньше, чем следовало, как вы, возможно, и подумали, ибо мы уже начинали садиться на мель у дальних берегов абсурда. Может, это из-за того, что мы шептались в тени нашей сцены, строили досужие размышления об убийстве в то же время, как разыгрывали оное на подмостках. По своей роли Виндиче я был весьма кровожаден и, возможно, склонен везде видеть заговоры. Со своей стороны, Абель выказал немалое стремление последовать моему примеру и преподнести собственные идеи, какими бы нелепыми они ни были.
Но чем больше мы говорили, тем менее правдоподобными выглядели мои домыслы и подозрения – даже для меня. В конце концов я решил ничего не делать, поскольку все равно не мог придумать ничего путного.
Единственный шаг, который я предпринял, была вялая попытка установить местоположение комнаты, где, как мне показалось, я заметил фигуры в капюшонах – «монахов» – в мерцании свечи. Она находилась где-то за «Золотым крестом», и, выглянув из нашей общей спальни при свете дня, я увидел несколько покосившихся окон, находившихся на одном уровне с нашим, может, немного выше или ниже его. Это была одна из старейших частей города, где тесные извилистые проулки петляли между домами, крыши которых нависали так, что почти заслоняли собой небо. Я не мог с уверенностью сказать, в котором из окон были «монахи», да и не был даже уверен, что хотел этого. Вероятно, это был всего лишь обман усталых глаз.
И в таком положении дела оставались день или два. Если Джек Давенант хотел направить обвиняющий перст на Шекспира в связи со смертью Хью Ферна, то он в этом не преуспел. Коронер установил, что доктор умер, упав на свой нож в результате какого-то необъяснимого «несчастного случая». Если судить непредвзято, можно было предположить, что Хью Ферн совершил самоубийство, несмотря даже на то, что традиционные мотивы (долг, болезнь, отчаяние) отсутствовали. Но доктор Ферн был процветающим и популярным гражданином Оксфорда, да к тому же и человеком со связями. Должно быть, он был в хороших отношениях, может даже в дружеских, с коронером – как и с местными судьями и прочими «важными птицами» вроде Ральфа Бодкина.
Самоубийство – ужасный грех, как сказал мне Шекспир. Оскорбление
Другая возможность – возможность убийства – казалась еще менее вероятной, чем самоубийство. Не думаю, что она даже рассматривалась кем бы то ни было, кроме двух актеров с чрезмерно богатым воображением и уймой свободного времени.
Похороны Хью Ферна и вправду получились достойными. Их устроили спустя три дня после того, как обнаружили его труп. Шекспир, Бербедж и кое-кто еще из старших присутствовали на отпевании в церкви Св. Марии. Шекспир сам сочинил речь, как мне сказали.
Казалось, делу конец. К тому же у коронера и судей были другие, не терпевшие отлагательства дела, помимо несколько загадочной смерти местного лекаря.
Чума теперь прочно обосновалась в городе. Невозможно было больше делать вид, что она ограничится горсткой смертей на окраинах. Как я уже говорил, мы, лондонцы, принимали ее сдержанно, почти спокойно – или делали вид, что принимаем так. Но здешние горожане нервничали. Потасовка, которую мы наблюдали вместе со Сьюзен Констант, показала, как город и университет любят таскать друг дружку за волосы, но еще она показала, насколько обидчивы и угрюмы эти люди. Они были деревом, готовым загореться от любой искры.
Я наблюдал одну из таких искр, попавшую на сухое дерево.
Карфакс для Оксфорда – практически то же, что пространство возле паперти собора Св. Павла в Лондоне, место, где все собираются сплетничать и вести торговлю, законную или незаконную. Естественным образом создаются толпы, привлеченные чем-то или ничем.
Был вечер. Дни теперь становились длиннее. Солнце, опускавшееся за башню Св. Мартина, зажгло на небе огонь. У подножия церковной башни мужчина производил на толпу такое же действие. Он стоял на заднике безлошадной повозки и размахивал руками. Голос его был неожиданно громок для такого приземистого человека. Я издалека слышал его рокочущие тона, хотя и не мог различить слова. Я подошел ближе и услышал, что он произносит с таким пафосом. О да! Вообще это не было для меня сюрпризом. Я ожидал чего-нибудь вроде этого.
Чума приносит пророков с таким же постоянством, как собака блох. Это в основном мнимые пророки, твердящие нам, что все мы обречены. Я знаю это племя, потому что мой отец был одним из них, – хотя он-то был настоящим проповедником, не каким-нибудь самозванцем, – и поэтому я, возможно, способен успешно сопротивляться наиболее худшим их разглагольствованиям.
Этот человек не слишком отличался от тех, что я видел раньше. Его речи были громки и напыщенны. Он указал на списки, которые были прикреплены к дверям церкви Св. Мартина. Ему не нужно было объяснять, что это было такое. Всякий страшился появления чумных указаний и списков умерших, которые высыпали на улицах, как белые пустулы на здоровой коже.