Маска ночи
Шрифт:
– Хоби утонул и завещал нам свою лошадь и телегу. Вы поворачиваетесь к Кайту, невольно думая о том, каким, должно быть, представляетесь ему. Уродливая птица на жердочке, медленно поворачивающая в темноте свою уродливую голову. Вы едва видите его, но чуете его страх. Странно, чем больше он боится, тем вам спокойнее.
– Утонул? Жена Хоби говорит по-другому, – отвечает Kaйm, но не так-то просто ему заставить себя произнести эти слова, так как он понимает, что стоит за ними.
– Вот как? – отзываетесь
Возможно, осталась еще одна или две мелочи, о которых придется позаботиться, прежде чем вы сможете уехать из Оксфорда.
– По-разному можно утонуть, – говорит Kaйm.
– Тем лучше было для Хоби, – говорите вы. – Он обкрадывал нас и продавал украденное на сторону.
– Я устал от всего этого, – снова говорит Kaйm.
Вы проезжаете мимо церкви Св. Эббе. Глухо звонят колокола. Лошадь знает дорогу. Вы протягиваете руку назад и берете палку, которую захватили из передней дома на Гроув-стрит. Палка, которой вы сшибли Николаса Ревилла. Больше похожую на дубинку, ее, возможно, держали там для того, чтобы слуге, открывающему дверь, было чем пригрозить непрошеным гостям. Она пришлась весьма кстати, когда актер вслепую пробрался мимо вас и выскочил на улицу.
Ваши пальцы сжимаются вокруг рукоятки.
Кит Kaйm останавливает лошадь, когда повозка достигает места своего назначения. Он разворачивается, чтобы спрыгнуть с телеги. В этот момент вы с силой опускаете дубинку на его затылок. Дубинка дрожит в вашей руке. Ну и крепкая же башка у этого конюха! Kaйm падает на землю; вы сбрасываете свой капюшон, слезаете с облучка и подходите к нему. Он не шевелится, но вы наносите ему еще один удар, на всякий случай. Затем стаскиваете с телеги тело Ревилла и кладете его рядом с Кайтом. Вы подумываете, не стукнуть ли и Ревилла еще раз, но ваша рука чувствует внезапную усталость от всего этого битья. Оставим его на попечение другого. Он не протянет там долго.
Затем вы стучите в дверь.
Я проснулся в аду.
Я понял это не сразу. Я лежал на боку на твердой, холодной поверхности. Что-то склеивало мои веки, и я поднес руку к лицу. Оно все было покрыто какими-то комками, сгустками – довольно скоро я осознал, что это была кровь. Голова гудела, и, пощупав ее, я установил, что кровь скорее всего была моя собственная, а текла она из болезненной, распухшей области у меня на лбу.
Все-таки еще жив. Слава богу!
Я лизнул пальцы и протер глаза, счищая залеплявшую их гадость. Осторожно открыл один глаз, потом оба, но это ничего не дало. Я находился в темноте.
Я лежал на чем-то жестком, размышляя о том, как же я сюда попал. Я пытался склеить последние несколько минут – нет, последние несколько часов, – но они были подобны обрывкам бумаги, исписанной неразборчивыми словами, которые я не мог прочесть. Наконец я кое-как разложил их по порядку. Я провел некоторое время в каком-то доме, после чего появились люди в плащах и масках. Потом была безумная попытка выбраться на улицу. Что-то произошло там, снаружи. Что же? Я протягивал руку прохожим, но они сторонились и бежали от меня. Прошло
Лежа, я пошевелил руками и ногами, сначала по отдельности, затем вместе. Они побаливали, но, насколько я мог судить, ничего не было сломано. Я попытался сесть и мгновенно почувствовал слабость и дурноту. Меня стошнило. Мой рот разверзся, как у горгульи, и слезы брызнули из глаз. После рвоты мне стало еще хуже, и я снова откинулся назад, думая, что, если больше никогда не придется пошевелиться, это не будет большой жертвой. Но зрение и голова мои начали проясняться. Тот дом был на Гроув-стрит, это я вспомнил. Он принадлежал купцу по имени Эдмунд Коуп. У моего друга Джека Вилсона была недолгая связь с женой купца. Счастливчик Джек! Я был там, потому что вместе с друзьями готовил ловушку поддельным могильщикам. Ах да! Я снова прикоснулся к лицу и нащупал выпуклости и пустулы ложных чумных язв.
Обоняние вернулось ко мне, и помимо собственного неприятного запаха я чувствовал какой-то отвратительный смрад, гораздо более отвратительный. Я понимал, что лежу не в полной темноте. На расстоянии находился бледный, испещренный полосками квадрат, через который проникал слабый свет. На минуту у меня затеплилась надежда, что я снова у Коупа, что воры просто бросили меня там. Но тогда где же Абель и Джек?
Но я находился не в доме на Гроув-стрит. Эта комната была пустой, сырой и холодной и по-своему ужасной – мне не хотелось думать почему. Воздух был густой и нездоровый. Когда мои глаза привыкли к полумраку, я понял, что бледный квадрат был отверстием, расположенным высоко в стене. Призрачный свет, проникавший сквозь него, был довольно слаб. Стояла ночь, и луна скользила высоко над головой, заполняя собой комнату.
Очень осторожно я поднялся, сперва на четвереньки, затем встал прямо. Я дрожал как в лихорадке, но смог устоять без того, чтобы снова почувствовать дурноту или упасть. Медленно, очень медленно я пересек комнату, обходя по пути различные предметы. Я добрался до стены, на которой было окно. Возможно, из-за холода, исходившего от нее, я решил, что это помещение находится по меньшей мере наполовину ниже уровня земли. «Окно» было незастекленным отверстием, расположенным сразу над головой. Полосы, которые я приметил, были прутьями железной решетки. Ночной воздух был студен, но свеж и чист; я втягивал его в себя большими глотками. Затем, прислонившись к грубой стене, я принялся изучать место, в котором оказался.
Вокруг меня вырисовывались очертания каких-то предметов, лежавших не то на столах, не то на скамьях, некоторых из них милосердно покрывал мрак. Мне не нужно было рассматривать их. Это были человеческие тела. Я насчитал четыре или пять, возможно, в дальних углах были и другие. Я находился в мертвецкой. Колени мои подкосились, и я сполз по скользкой стене на пол. Комок тошноты снова подступил к моему горлу, но мне нечего больше было из себя извергнуть.
Не знаю, как долго я пролежал, свернувшись в клубок у основания стены, пытаясь сжаться в ничто, – таким жутким было это место. Человеческое сознание, пожалуй, по-своему милосердно, ибо оно уводит нас от долгого созерцания ужаса. Я застыл в оцепенении и удалился в некий отдаленный край внутри себя – оттуда, если бы вы осведомились о моем имени или занятии, я вряд ли бы отозвался.