Масоны
Шрифт:
– Записал-с, - отвечал Аггей Никитич покорным голосом.
– Поэтому перейдем теперь к символам!
– возгласил Вибель (важность в нем и самодовольство увеличивались с каждым словом его).
– Символы наши суть: молоток, изображающий власть, каковую имеет убеждение над человеческим духом; угломер - символ справедливости, поэтому он же и символ нравственности, влекущий человека к деланию добра; наконец, циркуль - символ круга, образуемого человеческим обществом вообще и союзом франкмасонов в частности. Эти-то три возвышенные идеи - истинного, доброго и прекрасного составляют три основных столба, на которых покоится здание франкмасонского союза и которые, нося три
Аггею Никитичу, старательно писавшему под диктант Вибеля, становилось, наконец, невыносимо скучно и утомительно; но разговорившийся ритор не замечал того и потянул со стола довольно толстую писаную тетрадку, предполагая, по-видимому, из нее диктовать.
– Это - ритуал одной ложи, - сказал он, но в это время, к неописанной радости Аггея Никитича, послышался стук и миленький голосок пани Вибель:
– Прошен исьць пиць гербатен, мне без вас тенскно! [212]
212
Прошу идти пить чай, мне без вас скучно! (Прим. автора.).
– О, с этим чаем!
– произнес с досадой Вибель; но, подумав, присовокупил: - А повиноваться надо!
Аггей Никитич ничего на это не сказал и в душе готов был обнять Вибеля за такую покорность того жене.
Старик между тем поднялся и, подумав немного, сказал:
– Этот ритуал вы возьмите домой! Переписан он, как вы видите, прекрасно; изучите его, и я вас проэкзаменую потом.
– Очень вам благодарен; непременно выучу!
– подхватил Аггей Никитич.
За чаем, собственно, повторилось почти то же, что происходило и в предыдущий вечер. Пани Вибель кокетливо взглядывала на Аггея Никитича, который, в свою очередь, то потуплялся, то взмахивал на нее свои добрые черные глаза; а Вибель, первоначально медленно глотавший свой чай, вдруг потом, как бы вспомнив что-то такое, торопливо встал со стула и отнесся к Аггею Никитичу:
– Извините, мне еще нужно нечто обдумать для нашей завтрашней беседы; вы придете, да?
– Непременно!
– ответил радостно Аггей Никитич.
– Gute Nacht! [213]– произнес в заключение Вибель и ушел.
– Можете вы мне сказать, о чем я вас спрашивала вчера?
– проговорила тотчас же после его ухода пани Вибель.
– Могу, - протянул Аггей Никитич.
– Говорите!
– приказала она ему, и лицо ее приняло такое плутоватое выражение, по которому смело можно было заключить, что она, кажется, сама догадалась, о чем беседовали Вибель и Аггей Никитич; но только последнего она хотела испытать, насколько он будет с ней откровенен.
213
Доброй ночи! (нем.).
Аггей Никитич несколько мгновений соображал.
– Муж ваш, - произнес он как бы несколько затрудненным голосом, масон.
– Да, - ответила ему пани, уставив взгляд свой на Аггея Никитича.
– И я тоже посвящаюсь в масонство, - объяснил он ей.
Пани
– Для масонства собственно?
– спросила она.
Тут уж Аггей Никитич покраснел.
– Отвечу вашим выражением: отчасти!
– придумал он ответить.
– Моим выражением?
– повторила пани.
– Ах, я ужасно рада, что вы сделаетесь масоном; вы тогда будете самым близким другом моего мужа и станете часто бывать у нас!
– Буду часто бывать, как только вы позволите!
Пани на это ничего не отвечала и только как бы еще более смутилась; затем последовал разговор о том, будет ли Аггей Никитич в следующее воскресенье в собрании, на что он отвечал, что если пани Вибель будет, так и он будет; а она ему повторила, что если он будет, то и она будет. Словом, Аггей Никитич ушел домой, не находя пределов своему счастью: он почти не сомневался, что пани Вибель влюбилась в него!
IV
Могучая волна времени гнала дни за днями, а вместе изменяла и отношения между лицами, которых я представил вниманию читателя в предыдущих трех главах. Прежде всего надобно пояснить, что Аггей Никитич закончил следствие о Тулузове и представил его в уездный суд, о чем, передавая Миропе Дмитриевне, он сказал:
– Я очень рад, что развязался с этим проклятым делом!
Но Миропа Дмитриевна, кажется, была не рада этому: как женщина практически-сообразительная, она очень хорошо поняла, что Аггей Никитич потерял теперь всякое влияние на судьбу Тулузова, стало быть, она будет не столь нужна Рамзаеву, с которого Миропа Дмитриевна весьма аккуратно получала каждый месяц свой гонорар. Эта мысль до такой степени рассердила и обеспокоила ее, что она с гневом и насмешкой сказала своему вислоухому супругу:
– Как же ты так дорожил прежде этим делом, а теперь радуешься, что развязался с ним?
– Не век же им дорожить; я все, что мне следовало, исполнил.
– Ну, ты еще погоди, что тебе будет за это исполнение твое! продолжала с той же досадой Миропа Дмитриевна.
В ответ на это Аггей Никитич только презрительно усмехнулся, что, конечно, еще более рассердило Миропу Дмитриевну, и она, не желая более рассуждать с подобным олухом, поспешила побежать к Рамзаевым, чтобы поразведать, как и что у них происходит.
Анна Прохоровна, приняв Миропу Дмитриевну с тем же уважением и с той же дружбой, как и прежде, сама даже первая заговорила о тулузовском деле:
– От Аггея Никитича поступило, наконец, это дело в уездный суд!
– Да, он мне говорил об этом, - подхватила Миропа Дмитриевна.
– Вчера к мужу сам судья привозил все дело; они рассматривали его и находят, что Аггей Никитич почти оправдал Василия Иваныча, - продолжала уже с таинственностью откупщица, и слова ее отчасти были справедливы, ибо Аггей Никитич, весь поглощенный совершенно иным интересом, предоставил конец следствия вести секретарю, который, заранее, конечно, подмазанный, собирал только то, что требовалось не к обвинению, а для оправдания подсудимого.
Миропа Дмитриевна между тем знаменательно качнула головой.
– Иначе быть не могло; я постоянно ему это внушала, - произнесла она.
– Мы с Теофилом Терентьичем так и поняли, - продолжала с прежнею таинственностью откупщица, - и говорим вам за то тысячу раз наше merci.
– Это уж слишком!
– возразила Миропа Дмитриевна.
– Я главным образом пришла к вам не затем, чтобы от вас слышать благодарность, а вас поблагодарить за ваши благодеяния нашему семейству и сказать, что мы теперь, конечно, не имеем более права на то...