Масоны
Шрифт:
– Напротив, профессора поддерживают это, что, по-моему, до некоторой степени основательно; во-первых, это открывает клапан молодечеству, столь свойственному юношам, развивает в них потом храбрость, а главнее всего, этот обычай - по крайней мере так это было в мое время - до того сильно коренится в нравах всего немецкого общества, что иногда молодые девицы отказывают в руке тем студентам, у которых нет на лице шрама.
– А на чем же основывается разница этих корпораций?
– Более всего на начале разных местностей и народностей, а частию исповеданий, а также и по наклонностям молодых
– Но твой противник, с которым ты дрался, из какой был корпорации?
– Даже не знаю из какой, и это был, как мне потом рассказывали, какой-то венгерский авантюрист, который, узнав, что я русский, подошел ко мне и сказал: "Вы дерзко взглянули на даму, с которой я вчера шел, а потому вы..." и, хотел, конечно, сказать "dummer Junge!", но я не дал ему этого договорить и мгновенно же воскликнул: "Вы dummer Junge, а не я!"
На другой день Марфины пошли осматривать достопримечательности Геттюнгена, которых, впрочем, оказалось немного: вал, идущий кругом города, с устроенным на нем прекрасным бульваром, и университет, подходя к которому, Егор Егорыч указал на маленький погребок и сказал Сусанне Николаевне:
– Чуть ли вот не тут существовала ложа, в которой посвящалась в масонство gnadige Frau.
– В таком случае нельзя ли туда зайти и посмотреть?
– воскликнула Сусанна Николаевна.
– Теперь там, я думаю, ничего нет, - возразил ей Егор Егорыч.
– А может быть, что-нибудь осталось, - подхватила Сусанна Николаевна.
Они зашли в погребок; но в нем действительно, кроме магенбиттеру и других водок, ничего не было. Чтобы замаскировать свое посещение, Сусанна Николаевна купила маленькую бутылку киршвассера [105] .
В следующие затем два - три дня они почувствовали такую скуку в Геттингене, что поспешили отправиться в Кассель, где, отдохнув от переезда, стали осматривать кассельский сад, церковь св. Мартына, синагогу, Museum Friedericianum [218] и скульптурную галерею.
– Кассель, по-моему, лучше и интереснее Берлина!
– восклицала почти на каждом шагу Сусанна Николаевна.
– Еще бы, Берлин - казармы, и больше ничего!
– согласился с ней Егор Егорыч.
218
Музей Фридриха (лат.).
Но еще более Касселя очаровала Сусанну Николаевну обсаженная густо разросшимися каштанами дорога к замку Вильгельмсгёе, куда повез ее, а также и Антипа Ильича, Егор Егорыч. С приближением к Вильгельмсгёе Сусанна Николаевна еще издали заметила какую-то фигуру, высоко виднеющуюся на горе среди замка.
– Что это такое?
– сказала она.
– Это громадная статуя Геркулеса!
– объяснил ей Егор Егорыч.
– Что ж, мы туда сходим?
– спросила с живым любопытством Сусанна Николаевна.
– Пожалуй, - ответил ей протяжно Егор Егорыч.
– Нет, сударь, вам туда всходить высоко; вы и без того, смотрите, какой бледный, - вмешался в разговор Антип
– Да, это правда!
– подтвердила, спохватившись Сусанна Николаевна и тоже заметив, что Егор Егорыч был сильно утомлен.
Таким образом, мои путешественники, приехав в Вильгельмсгёе, уселись на садовой площадке перед главным дворцом.
– Чем же мне вас угощать тут?
– проговорил Егор Егорыч; потом, как бы припомнив нечто, он сказал лакею, давно уже почтительно стоявшему вблизи их столика:
– Дайте нам боль, который я сам здесь приготовлю.
Тот немедля же принес и поставил на столик бутылку рейнвейна, клубнику, апельсин и мелкий сахар.
– Это любимый немецкий напиток, особенно в жаркие дни, как сегодня, пояснил Егор Егорыч.
Довольно умело приготовив боль, он предложил своим компаньонам выпить по стаканчику сего напитка, а также и себе налил стакан; но Сусанне Николаевне решительно не понравился боль, и она только выловила из стакана землянику и скушала ее. Антип Ильич тоже затруднился допить свою порцию, и после нескольких глотков он конфузливо доложил Егору Егорычу:
– Крепко мне, сударь, это очень!
– Разбавь водой и положи побольше сахару!
– посоветовал ему Егор Егорыч.
Антип Ильич, рассиропив рейнвейн водой и всыпав в стакан огромное количество сахару, покончил с болем и после того тотчас раскраснелся в лице, как маков цвет.
В противуположность своим сотоварищам, Егор Егорыч, выпив с удовольствием свой стакан, выпил затем и еще стакан, делая это, кажется, для того, чтобы прибодриться немного; но он нисколько не достигнул того, а только еще более осовел, так что, возвращаясь назад в Кассель, Егор Егорыч всю дорогу дремал и даже слегка похрапывал.
Осмотрев таким образом Кассель, Марфины направили свой путь в Кельн. Егор Егорыч в этом случае имел в виду показать Сусанне Николаевне кельнский собор, заранее предчувствуя, в какой восторг она придет от этого храма, и ожидание его вполне оправдалось; случилось так, что в Кельн они приехали к обеду и в четыре часа отправились в собор, где совершалось подготовление к первому причащению молодых девушек. Когда Марфины в сопровождении Антипа Ильича вошли в храм, то юные причастницы, и все словно бы прехорошенькие, в своих белых платьицах, в тюлевых вуалях и цветах, чопорно сидели на церковных лавках, и между ними нет-нет да и промелькнет какой-нибудь молодой и тоже красивый из себя каноник. Патеры же стояли с наклоненными головами перед алтарями, на которых горели свечи, слабо споря с дневным еще светом, пробивавшимся в расписные стекла собора.
Охваченная всем этим, Сусанна Николаевна просто начала молиться по-русски, шепча молитвы и даже крестясь; то же самое делал и Антип Ильич, только креститься в нерусском храме он считал грехом. Но Егор Егорыч погружен был в какие-то случайные размышления по поводу не забытого им изречения Сперанского, который в своем письме о мистическом богословии говорил, что одни только ангелы и мудрые востока, то есть три царя, пришедшие ко Христу на поклонение, знали его небесное достоинство; а в кельнском соборе отведено такое огромное значение сим царям, но отчего же и простые пастыри не символированы тут?
– спросил он вместе с тем себя.