Масоны
Шрифт:
– У меня монах один знакомый был, и я к нему мальчиком еще ходил и часто с ним играл!
– объяснил управляющий.
Начав после того почти каждый вечер играть с Тулузовым в шашки, Ченцов все более и более убеждался, что тот, кроме своего ума и честности, был довольно приятный собеседник, и в силу того Валерьян Николаич однажды сказал жене:
– Катрин, я непременно желаю, чтобы Василий Иваныч обедал с нами; он не лакей наш и обедает там где-то, я и не знаю... тем больше, что теперь он чиновник даже и - что важней всего - нужнейший нам человек!
На это желание мужа Катрин немножко поморщилась: прежде всего ей не понравилось, что на их обеденных беседах будет присутствовать посторонний человек, а Катрин все часы дня и ночи
Но, как бы ни было, все эти развлечения Ченцову скоро надоели до тошноты, и он принялся умолять жену поехать на зиму в Москву и провести там месяца два. Катрин с полным удовольствием готова была исполнить эту просьбу, но ее только пугало и останавливало чувство ревности.
– А если ты в Москве начнешь ухаживать за какой-нибудь другой женщиной?..
– сказала она откровенно мужу.
– О, господи!
– воскликнул Ченцов.
– Разве, будучи тебе мужем, достанет еще силы на это?
– Как кажется!..
– отозвалась Катрин, потупляясь несколько.
– Изволь, мы поедем; но вот мое условие: веселись ты в Москве, как тебе угодно, только и я с тобою буду участвовать во всех твоих развлечениях.
– Сделай милость!
– отвечал, не подумав, Ченцов.
В конце декабря молодые супруги отправились в Москву в сопровождении повара, лакеев, горничных, лошадей выездных и экипажей. Посланный еще заранее туда управляющий нанял для них целый барский дом с мебелью. Ченцовы, впрочем, не возобновили никаких своих прежних знакомств и стали развлекаться общественными удовольствиями: они разъезжали по Москве в своих дорогих экипажах и на доморощенных рысаках; гуляли среди самого высшего света по Тверскому бульвару; ездили на Кузнецкий мост, где накупали всевозможных модных безделушек, и, между прочим, Ченцов приобрел у Готье все сочинения Поль-де-Кока для развлечения себя и своей супруги. Катрин сделала себе туалет первой щеголихи; Ченцов тоже оделся утонченным петиметром, но вместе с тем ему хотелось и другого: ему хотелось, например, заехать в Английский клуб, пообедать там, а главное, поиграть в карты в серьезненькую, но Катрин ему напомнила его обещание не бывать нигде без нее, и Ченцов повиновался. Вечера молодые супруги проводили по большей части в театрах и по преимуществу в балетах, откуда, возвращаясь прямо домой, они садились за прекрасно приготовленный им старым поваром ужин, за которым, мучимые возбужденною в театре жаждою, выпивали значительное количество шампанского. Бывали также Ченцовы несколько раз в маскарадах Дворянского собрания, причем Катрин ходила неразлучно с мужем под руку, так что Валерьян Николаич окончательно увидал, что он продал себя и теперь находится хоть и в золотой, но плотно замкнутой клетке; а потому, едва только наступил великий пост, он возопиял к жене, чтобы ехать опять в деревню, где все-таки ему было попривольнее и посвободнее, а сверх того и соблазнов меньше было. Катрин тоже рада была уехать из Москвы: ее очень утомляло это беспрерывное смотрение за мужем. По всем сим обстоятельствам, супруги, с прилетом жаворонков, были уже в Синькове, с приездом куда Ченцов принялся просто-напросто дурить: он сам объезжал совершенно неприезженных лошадей, те его разбивали и раз даже чуть не сломали ему шеи. Катрин плакала и умоляла его не делать этого, но Ченцов не слушал ее и точно бы искал смерти в этой забаве. Напиваться он начал не только на ночь, но и за обедом. Видимо, что его внутри что-то такое грызло и не давало ему
За одним из ужинов между супругами произошел довольно колкий спор, несколько характеризующий разность их мировоззрений. Они заговорили о весьма скандалезной сцене в романе Поль-де-Кока.
– Что за страсть у Поль-де-Кока описывать все это с такси насмешкой? заметила Катрин.
– Да чего же это иного, кроме насмешки, и стоит!
– возразил с гримасой Ченцов.
– Как чего иного, когда это высшая поэзия!
– произнесла Катрин, удивленная словами мужа.
– Хороша поэзия!..
– отозвался презрительно Ченцов.
– Но ты же называл это самым привлекательным наслаждением в жизни! хотела было Катрин поймать мужа на его собственных словах.
– Пьяному многое покажется привлекательным!
– сказал он, будучи сам на этот раз почти не пьян.
– Я не знала, что вам только пьяному так это казалось и кажется!.. проговорила с ударением и с заметным неудовольствием Катрин, совершенно искренно: читавшая любовь, со всеми ее подробностями, за высочайшую поэзию, и затем она с гневным уже взором присовокупила: - Значит, про тебя правду говорили, что ты совершенно испорченный человек!
– Может быть, я и испорченный человек, но не стану называть небом то, что и животным не кажется, я думаю, небом, а чистой землицей и грязцой!..
Катрин очень хорошо, разумеется, понимала, что муж этими словами язвил ее, и язвил умышленно.
– Мне это представлялось небом только с вами, а вы, я не знаю, со сколькими пользовались этим небом!
– Мне никогда не казалось это небом, а потому я в этом случае всегда был ищущий!
– И нашедший, вероятно, это небо с Людмилой, которая была такая неземная!
– проговорила с насмешкой Катрин.
Об идеальности Людмилы Ченцов, и особенно последнее время, неоднократно говорил Катрин, которую, конечно, оскорбляли такие отзывы мужа о прежнем предмете его страсти, и она только силою характера своего скрывала это.
– Да, действительно, - отвечал на этот раз уже прямо Ченцов, выпивая стакан вина, - Людмила была единственная женщина, в любви которой для меня существовал настоящий рай!
Услышав такой ответ, Катрин не стала больше говорить и, порывисто встав с своего места, ушла в спальню.
Допив все оставленное на столе вино, поднялся также и Ченцов и ушел, но только не в спальню к жене, а в свой кабинет, где и лег спать на диван.
Это была первая ночь, которую супруги со дня их брака провели врозь.
Поутру Катрин думала нежностью поправить дело и до чаю еще вышла в кабинет к мужу. Ченцов, одетый в охотничий костюм, сидел, насупившись, перед туалетным столом.
– Ты прости меня!
– сказала Катрин, обнимая и целуя его.
– В чем мне тебя прощать?
– возразил ей Ченцов.
– Ты ни в чем не виновата, и если тут кого прощать и извинять следует, так это твою натуру!
– Но и твою натуру тоже надобно немножко прощать!
– продолжала, едва владея собой, Катрин в том же кротком тоне.
– Ну, что тут толковать об этом?.. Друг друга стоим!.. Я прежде еще знал это!
– проговорил Ченцов, вставая и надевая на себя через плечо ружье и прочие охотничьи принадлежности.
– Разве ты уходишь, и уходишь в такую минуту?!
– спросила с ужасом Катрин.
Ченцов ничего ей не ответил и ушел. Целый день он бродил по полям и по лесу и, возвратясь довольно поздно домой, почти прокрался в кабинет, позвал потихоньку к себе своего камердинера и велел ему подать себе... не есть, нет, а одного только вина... и не шампанского, а водки. Лакей исполнил это приказание и принес огромный графин с ерофеичем, который держался в доме для угощения церковного причта. Ченцов отослал камердинера спать и, по уходе того, взял графин и через горлышко вытянул его почти до дна. Глаза у него сразу осовели. Он хотел было лечь на диван, но в то время вошла Катрин в одном белье и чулках; волосы ее были растрепаны и глаза воспалены от слез.