Масоны
Шрифт:
– Совершенно вас понимаю, - подхватил губернатор, - и употреблю с своей стороны все усилия, чтобы не дать хода этому делу, хотя также советую вам попросить об том же жандармского полковника, потому что дела этого рода больше зависят от них, чем от нас, губернаторов!
– Я, несмотря на болезнь, готова хоть сейчас ехать к полковнику и умолять его!
– произнесла Катрин.
– Зачем же вам ехать?.. Я ему скажу, и он сам к вам приедет! обязательно предложил ей губернатор, а затем, проговорив чистейшим французским прононсом: - Soyez tranquille, madame! [165]– уехал.
165
Будьте
Подобно своему родственнику графу Эдлерсу, барон Висбах был весьма любезен со всеми дамами и даже часто исполнял их не совсем законные просьбы.
Жандармский полковник, весьма благообразный из себя и, должно быть, по происхождению поляк, потому что носил чисто польскую фамилию Пшедавский, тоже не замедлил посетить Екатерину Петровну. Она рассказала ему откровенно все и умоляла его позволить не начинать дела.
– Я не имею права ни начинать, ни прекращать дел, - пояснил ей вежливо полковник, - а могу сказать только, что ничего не имею против того, чтобы дела не вчинали: наша обязанность скорее примирять, чем раздувать вражду в семействах!
– Кроме того, полковник, - продолжала Катрин, тем же умоляющим тоном, я прошу вас защитить меня от мужа: он так теперь зол и ненавидит меня, что может каждую минуту ворваться ко мне и наделать бог знает чего!
– Защитить вас от этого решительно вне нашей власти!.. Вот если бы от вас была жалоба, тогда господина Ченцова, вероятно бы, арестовали.
– Я точно то же докладывал Катерине Петровне, - вмешался в разговор опять-таки присутствовавший при этом объяснении управляющий.
– Дела вести я не хочу - вы это слышали, как я говорила губернатору, и должны понимать, почему я этого не желаю!
– сказала тому с оттенком досады Катрин.
Тогда Тулузов обратился к жандармскому штаб-офицеру.
– В таком случае, господин полковник, - сказал он, почтительно склонив голову, - не благоугодно ли будет вам обязать, по крайней мере, господина Ченцова подпискою, чтобы он выехал из имения Катерины Петровны.
– Это скорее может сделать губернатор и губернский предводитель, чем я: мы только наблюдаем, но никогда ничем не распоряжаемся, - ответил ему полковник.
– О, если так, то я напишу губернатору, которого я считаю решительно своим благодетелем! А губернский предводитель теперь, говорят, князь Индобский?
– Князь Индобский!
– подтвердил полковник.
– Князь тоже близкий приятель моего отца: он несколько лет служил у него уездным предводителем, а потому, я полагаю, что и он для меня сделает?!
– проговорила Катрин, взглянув на Тулузова и как бы советуясь с ним.
Тот ей ничего не ответил.
Свидание с жандармским полковником на этом кончилось. Затем Катрин переписала с заготовленных для нее Тулузовым вчерне писем беловые, которые он и разнес по принадлежности.
Письма Катрин воздействовали: губернатор и губернский предводитель в тот же день приехали к ней. Катрин высказала им свое ходатайство о высылке из Синькова мужа, а также и о том, чтобы эта негодяйка Аксинья была взята от нее, и пусть ее денут куда угодно. Касательно последнего обстоятельства ни губернатор, ни губернский предводитель нисколько не затруднились и сказали Катрин, что она, на основании своей помещичьей власти, имеет полное право требовать этого. Что же касается до высылки из ее имений мужа, то они, впав в некоторое недоумение и разноречие, даже заговорили между собой по-французски, так как в нумер входила иногда горничная Екатерины Петровны и тут же стоял ее управляющий. При этом случилось нечто хоть и неважное, но в то же время весьма странное: когда губернский предводитель, возражая губернатору, выразился, что Ченцова, как дворянина, нельзя изгонять, и в заключение своей речи воскликнул: "C'est impossible!" [166] ,
166
Это невозможно! (франц.).
– Я теперь служу у Катерины Петровны, - начал он, - но если Валерьян Николаич останутся в усадьбе, то я должен буду уйти от них, потому что, каким же способом я могу уберечь их от супруга, тем более, что Валерьян Николаич, под влиянием винных паров, бывают весьма часто в полусумасшедшем состоянии; если же от него будет отобрана подписка о невъезде в Синьково, тогда я его не пущу и окружу всю усадьбу стражей.
– Пожалуйста, господа, возьмите с мужа эту подписку: я совершенно не желаю и боюсь его видеть!
– присовокупила к этому и Катрин.
– Я отберу-с!.. Посоветуюсь еще с жандармским полковником, и мы его вышлем из имений ваших!
– сказал ей губернатор и отнесся потом к губернскому предводителю: - Надеюсь, что вы хоть косвенно посодействуете нам!
– Ни прямо, ни косвенно не могу принять участия в этом щекотливом вопросе!
– отказался тот.
Князь, кажется, имел твердое убеждение, что, будучи выбран дворянами, он должен их отстаивать, что бы они ни творили.
Покуда происходили все эти обдумывания и споры о мероприятиях, в действительности произошло то, что все это оказалось ненужным. Ченцов уже более недели как уехал из Синькова, а вместе с ним пропала и Аксюша из Федюхина. Сначала все удивились тому и ахали, потом усадебный староста съездил к старику Власию, строго, долго и секретно допрашивал того и, возвратившись в Синьково, нацарапал каракулями длиннейшее донесение управляющему, который при отъезде приказал ему писать немедленно, если что-нибудь в усадьбе случится. Получив это донесение, Тулузов, несмотря на привычку не выражать своих чувств и мыслей, не выдержал и вошел в комнату Екатерины Петровны с сияющим от радости лицом.
– Все устроилось как нельзя лучше!
– проговорил он.
Екатерина Петровна бросила на него вопросительный взгляд.
– Валерьян Николаич уехал из Синькова и больше уж недели не возвращается...
– Куда ж он мог уехать?
– спросила Катрин, тоже, как заметно, довольная этой новостью.
– Неизвестно-с, и староста наш уведомляет меня, что Валерьян Николаич сначала уходил куда-то пешком, а потом приехал в Синьково на двух обывательских тройках; на одну из них уложил свои чемоданы, а на другую сел сам и уехал!
Катрин при этом грустно улыбнулась.
"Вероятно, на эти чемоданы с платьем Валерьян теперь и рассчитал свою будущую жизнь, - безумец, безумец!" - подумала она.
Конечно, у него был очень ценный туалет; одних шуб имелось три, из которых одна в две тысячи рублей, другая в тысячу, третья хоть и подешевле, но у нее бобровый воротник стоил пятьсот рублей. Кроме того, Катрин подарила ему много брильянтовых вещей и очень дорогой хронометр покойного Петра Григорьича. Всего этого она теперь уж и пожалела: знай Катрин, что супруг с ней так поступит, она, конечно бы, никогда не позволила себе быть столь щедрою с ним.
– А что же Аксинья?
– спросила она управляющего.
– Вы, кажется, еще до сих пор не сделали никакого распоряжения насчет ее?
– Аксинья тоже скрылась из своей деревни и не возвращается в нее! объяснил тот.
– Значит, она бежала с Валерьяном?
– произнесла Катрин.
– В народе идет другая молва!
– ответил управляющий.
– Старый свекор ее утверждает, что она, испугавшись вашего гнева, утопилась!
– Какая чувствительная, скажите!
– воскликнула Катрин по наружности насмешливо, хотя в глубине ее совести что-то очень боязливое и неприятное кольнуло ее.
– Почему ж старик Власий говорит, что Аксинья утопилась?