Мастер Исхода
Шрифт:
Львица заметалась в панике. Попыталась броситься на прорыв. Аккурат на меня. Я ее спровоцировал, убрав факел за спину. И получила по сусалам. Чуть-чуть — потому что успела отпрянуть. Но усы я ей подпалил. Если бы в этот момент рядом оказалась команда Меченой Рыбы — тут бы растерявшейся львице и конец. Но лесные жители были подготовлены много хуже охотников за яйцами, и момент был упущен. Львица совершила великолепный прыжок через голову одного из загонщиков и удрала.
А в деревне наступило всеобщее ликование.
Я дал им немного порадоваться, а потом испортил праздник заявлением о том, что до полной победы еще далеко.
Голод — не тетка. Голод — дядька. Причем дядька очень
В том, что львица вернется, я не сомневался ни секунды.
Но у меня была идея.
Яму копали всей деревней. А колья я изготовил сам — из бамбуковых стволов подходящего диаметра.
Теперь нужна была приманка. Домашних животных у деревенских не было. Полдюжины шакалов, болтавшихся около деревни, сойти за домашний скот никак не могли. Но тут как раз один из местных охотников раздобыл обезьяну с детенышем. Обезьяну он убил, а детеныша притащил с собой — в качестве консервов. Детеныш был экспроприирован, накормлен молоком (женским), чтоб не помер раньше времени, и привязан над замаскированной ямой. Чтобы вывести львицу на цель, я использовал тушку свежезабитого грызуна размером с годовалого подсвинка. Это тоже пришлось делать самостоятельно. Никто из деревенских, даже храбрящийся вождь, не рискнул приблизиться к логову.
Впрочем, в отличие от деревенских я мало чем рисковал, потому что со мной прогулялся Мишка.
Пока я занимался общественно полезным делом, вождь попытался посягнуть на Ванду. Наверное, хотел самоутвердиться. На свое счастье, он не рискнул прибегнуть к насилию, а ограничился рекламой, выразившейся в снятии набедренника, демонстрации рабочего инструментария, и словестной агитацией — описанием того, какие хорошие от него, вождя, рождаются детишки.
Получив категорический отказ, вождь немножко удивился (в деревне отказывать ему было не принято) и отбыл, пообещав вернуться ближе к вечеру, когда станет точно известно, что львы меня слопали.
Возвращаться ему не понадобилось. Я сам к нему пришел и устроил герою-любовнику еще одну взбучку. Причем в присутствии его четверых женщин, три из которых тут же выразили готовность переселиться в мою хижину.
Я вежливо отказался.
Львица пришла, едва стемнело. Прокралась по кровавому следу, увидела обезьянку (ее истошные вопли были слышны километра за три), подумала немного… И прыгнула.
Обезьянка сумела увернуться. Львица — нет.
Я прожил в деревне еще восемь дней. За это время лев слопал собственных детенышей, окончательно оголодал — и приковылял к деревне самолично. Тут его и убили. Истыкали копьями так, что он стал похож на кактус. Я в этом поучаствовал совсем чуть-чуть. Мое копье было первым и попало в переднюю лапу. Вообще-то я целил в шею, но и лапы оказалось достаточно. Без двух лап лев практически растерял боеспособность.
Львиная шкура оказалась безнадежно испорченной, уцелел только хвост. Я сделал из него (из его шкуры, само собой) неплохой пояс.
На следующее утро мы отправились в путь.
Глава двадцать восьмая
Потеря
Сытая Лакомка устроилась рядом с Вандой и принялась вылизывать ее ноги. Начала со ступни, потом — выше, выше… Вылизывала Лакомка неторопливо и тщательно. Сравнительно деликатно. Язык моей кошки — настоящее чудо. Он может сдирать мясо с костей, а может слизнуть соринку с глаза. В данный момент язык работал в режиме мягкой санитарной обработки. Дай Лакомке полчаса — и она вылижет тебя целиком, да так чисто, словно ты в бане побывал. Я в какой-то миг даже порадовался, что Лакомка
Ванда сидела ни жива ни мертва, а Лакомкин язык уже подбирался к паху женщины. Пантера с довольным ворчанием «подтирала» следы наших с Вандой утренних игр и, само собой, прекрасно понимала, какие чувства вызывает у бедной девушки. Лакомка развлекалась. Подшучивала, если можно так выразиться. У моей кошечки отменное чувство юмора. Но — специфическое. Кошачье. Откусить у мышки лапки — и поглядеть, далеко ли она уползет. Так уморительно…
— Лакомка! — рявкнул я.
Пантера покосилась на меня, лизнула напоследок — на этот раз прямо в промежность, поддав носом кожаный передник, и одним грациозным прыжком оказалась рядом со мной.
Я взял ее за пушистые «бакенбарды», глянул в желтые, хитрые, прищуренные глазки:
— Не делай так больше, — попросил я очень проникновенно. — Она — в нашей стае. Поняла?
Лакомка фыркнула. «Ладно уж, я не стану есть эту глупую самку. Исключительно ради тебя, потому что ты — главный, и я тебя люблю!»
Дернув головой, она выскользнула из моих пальцев, лизнула меня в губы, подобрала оставшуюся с обеда кость и принялась ее грызть. Демонстративно. Чтоб глупая самка видела и боялась.
По-своему Лакомка была права. В нашей стае Ванда была лишней. Пользы от нее не было ровно никакой. Разве что секс, но без него я мог и обойтись. Тем более что во время примитивного совокупления бездарно растрачивались силы, необходимые на восстановление моего Дара.
А вчера она по-глупому повредила ногу.
Насколько серьезно, я определить не мог. Но она так охала и стонала, что пришлось посадить ее на Мишку. Надо ли говорить, насколько снизилась боевая мощь нашего отряда? Да и Мишка был очень недоволен.
Зато освобожденная от необходимости двигаться, Ванда непрерывно болтала. Все мои попытки ее заткнуть оказались тщетными. Полезной информации в этом словесном потоке было — чуть. Она либо жаловалась, либо строила модели будущего. Совершенно бредовые. По-моему, ей было всё равно, о чем говорить. Я мог бы рявкнуть на нее (Мишка весь день поглядывал на меня с надеждой), но мне было неудобно. Я понимал: болтает она потому, что ей страшно. Ей очень хотелось мне угодить. Ванде, неглупой женщине, нетрудно было догадаться, что она обуза. Что я бы рад от нее избавиться. Она старалась меня развеселить. Она старалась быть полезной. Или хотя бы приятной. И знала только один проверенный способ доставить мне удовольствие. Поэтому я очень скоро перестал понимать, где кончаются элементарные потребности юного тела и начинается меркантильное желание привязать меня единственно доступным способом. И проверить это было невозможно. Даже мою полуорлицу Марфу я чувствовал намного лучше, чем Ванду.
Но бросить ее было нельзя. Бесчеловечно. Поэтому приходилось терпеть. И мне, и зверушкам. И следить, чтобы ревнивая Лакомка ее тайком не придушила.
Кстати, Лакомка была единственной, кто был способен Ванду заткнуть. Один пристальный взгляд — и Ванда немела от ужаса.
Из-за этого страха я вынужден был постоянно держать Ванду при себе. Ей почему-то втемяшилось в голову, что Лакомка хочет ее съесть. Лакомка, естественно, об этом знала. Эмпатия у нее была — на уровне. Знала — и вела себя соответственно. Похоже, надеялась, что Ванда помрет от страха. Или я сам придушу бесполезную трусливую самку.