Мастер врат
Шрифт:
— А родители-то чем недовольны? — насчёт студента я даже знал, кто это мог быть.
— После вашего, кхм, полевого занятия, возникли вопросы о… — мужчина извлёк из стопки лист и зачитал: — Надругательстве устоявшихся традиций магического воспитания.
— Надругательстве? — я реально не мог ничего, кроме как повторять. — А написавший это точно уверен в значении слова?
— Графиня Ленская косноязычна, тут я согласен. А, чёрт, это же анонимное донесение… Неважно. Повторюсь, я всё уладил.
— И как же вы уладили осквернение
— Сказал, что может забирать своего сыночка и катиться к чертям! — вспылил ректор. — Ей-богу, Александр Лукич, с подобным я справляюсь уже очень много лет. Даже считать не хочется сколько. Проблема в другом.
— В надругательстве над студентом? — не удержался я от усмешки.
— То есть вы даже не отрицаете, — Ряпушкин расстроенно опустился на стул. — Так вас защищать будет сложно. Ну скажите, зачем вы изобразили… На лбу… Вот это…
— Я лично ничего не изображал. Вы себе как это вообще представляете? Подкрался к… как его?
— Юшкину, — выдал мне фамилию ничего не подозревающий Ряпушкин.
— Юшкину. Спасибо, кстати, теперь я хотя бы знаю, кто позорит академию.
— Да как вы! — возмутился ректор, подскочив, но тут же сел обратно. — В смысле позорит?
— Вы правда не знаете, что он сделал? — удивился я. — И вообще, почему обвинили меня?
— Честно? Я наугад спросил, — устало улыбнулся он.
Жалоба на самом деле была, но адресатом выступала вся академия, от преподавательского состава до первокурсников. Хотя бы ректора не обвиняли, но призывали выяснить до судебных разбирательств.
Драговит Ижеславович не был в курсе похабных надписей и рисунка на доске объявлений, так что решили мы быстро. Мне пообещали устроить «такое!», что либо станет меньше учащихся, либо больше спонсоров. Я дополнил лишь просьбой студенту явиться до тех пор, пока обратное заклинание не развеется. Это будет предупреждением. Первым и последним.
— Я рад, что всё закончилось хорошо, — на прощание крепко пожал мою руку ректор.
Хорошо? Меня обвинили в глумлении и мелком, хоть и справедливом, хулиганстве. Нравилось мне его понятие хорошего.
— Надеюсь, мы ещё долго не увидимся, — жизнерадостно сообщил Ряпушкин уже когда дверь за мной почти закрылась.
— Напомню вам, что это вы меня просили занять место заведующим кафедрой, — остановился я, прищуриваясь на него.
— Вы считаете, я не думаю об этом каждый день? — невозмутимо спросил он. — Но того стоит.
— Не волнуйтесь, скоро должен вернуться Левандовский…
— Александр Лукич! Вы на занятие опоздаете.
За дверью я рассмеялся. Да что со мной такое? Я нащупал в кармане камень. Неужели действие огненной стихии, которую я терзал полночи?
Впрочем, озорное настроение — самое то для учебного заведения. Чем веселее, тем лучше усваиваются знания. Но весь мой кураж мгновенно исчез, едва я вошёл в аудиторию.
Во-первых, меня едва не сбили с ног выбегающие
— Что случилось? — крикнул я, подбегая.
Остались немногие. Северянин, Тимофей и ещё пятеро студентов, испуганно жавшихся к стене напротив выхода.
— Прорыв, — рыжий тёр лоб, не зная то сделать. — Мы можем попробовать унести её в тени, но…
— Но это её не спасёт, — закончил я.
Решать нужно было очень быстро.
— Как давно?
— Минуту, — прогудел Гарольд. — Погрешность не более десяти секунд.
Я бросил на него быстрый взгляд. Молодец, не поддался панике, ещё и время засёк. Время в таких ситуациях очень важно. Невольно обернулся на дверь. Помощь не успеет, даже если она будет.
— Покров, — скомандовал я.
Тратить магию на то, чтобы скрыться, было нельзя.
Непроницаемая стена теней, сотворённая двумя теневиками, тут же окружила меня, дав возможность действовать.
Вздох.
Главное — освободить от ледового плена. Там девчонка попусту задохнётся и погибнет. Собственный дар при прорыве работает против хозяина. Я призвал стихию огня, но в виде сначала тепла, постепенно повышая температуру. Не хватило ещё зажарить её.
Выдох.
Полуметровый слой растекался лужей, но этого было недостаточно.
Дело обстояло хуже, чем я предполагал. Ладно, надеялся.
Она не создала стеклянный лабиринт, как было в Великой пустыне с Ростовским. Девушка пыталась удержать силу, чтобы не навредить другим. Поэтому плотность льда была невероятной. Я вспомнил про алмаз, лекции Хлебникова были свежи в моей памяти. Так, прочность не значит твёрдость. Так он вроде говорил?
Вздох.
Нет времени. Я создал из огня молот. Огромное орудие опустилось, раскалывая льдину на тысячи осколков. Одновременно с этим я укутал тело девушки защитой.
Выдох.
Она свернулась калачиком, прижимая к себе колени. Внутри еле теплилась искра источника. И я влил туда стихию воды, молясь царицам, богам, мирам, звёздным путям и кому угодно. Чтобы она очнулась.
Прорыв — не нечто редкое. Эмоции, особенно молодого мага, могут уничтожить через дар. Но мало кто способен в этом безумии сохранить способность думать о других. Эта девушка спасла как минимум всех, кто находился на кафедре. Свернулась чёртовым калачиком и всё удержала.
Бедро что-то обожгло, но я не обращал внимания.
— Живи! — приказал я, вычерпывая родовой перстень.
Я на ходу преобразовывал силу, вливая и вливая ту в хрупкую фигурку на полу.
И она вздрогнула. А затем послышался тихий стон. Не следствие боли, так стонут, когда всё тело затекло и по коже разбегаются колючие искорки.
Последним аспектом, ещё оставшимся в перстне, была сила жизни. И я отдал эту изумрудную магию девушке. Жар в бедре стал сильнее. Что-то пульсировало, но вновь проигнорировал.