Мастера иллюзий
Шрифт:
– Сволочи!
– взвыл Рене, нечаянно коснувшись горячей стали.
– Ах, вот вы как? Ну, держитесь!
Фыркая, как рассерженный кот, голем спустил рукав и открыл люк. Запахло горелой кожей, испорченная куртка полетела на пол. Жак осторожно выбрался следом за приятелем.
В рубке стало значительно просторней - ракета вычистила её лучше всякой метлы. Чадно дымила резина, огонь лизал искореженные останки мотоциклов, пузырилась краска. Выбитая дверь повисла на одной петле.
Жак закашлялся от дыма. Через жаркое марево он различил, как полицейские прыгают на палубу - одни вооружились автоматами, другие
– Чего?!
– проорал Рене.
– Сдаться?! А вот это вы видели?!
Он стукнул ребром ладони правой руки по сгибу левой, изобразив интернациональный жест несогласия. Громкоговоритель на берегу захлебнулся от возмущения. Жак затравленно огляделся. Впереди - ажаны с автоматами, позади - акватория порта, где пловца поймают в два счета. Голем опустил оружие. Воевать имеет смысл, когда есть надежда на победу, а глупое геройство в программе биоробота не значилось. Жак горестно вздохнул и тут же получил подзатыльник от старшего.
– Что это ты надумал? Решил сдаться лягушатникам?!
– А у тебя что, завалялась в кармане ракетная установка?!
– Не сомневайся, завалялась, - прошипел Рене и медленно вытянул из-за пазухи мешочек.
– Только кое-что получше.
Голем поддел ногтем сложный узел и растянул горловину. Когда на лугу Рене уже проделывал подобное, Жак почувствовал, как пыхнуло жаром, но отнес это на счет горящих стогов. Сейчас вокруг них также бушевал огонь, но голем уже не сомневался: то обжигающее лицо прикосновение, точно кто-то пытается влить в тебя через поры жидкое пламя, исходит именно из мешочка, который дал старшему господин.
Громкоговоритель вновь выплюнул в сторону баржи несколько приказов, подкрепленных на этот раз слитным движением полицейского оцепления. Позади взвыла сирена, со стороны Гавра приближался патрульный катер. Жак посмотрел на Рене. Глаза того лихорадочно блестели, по коже расползались красные пятна. Он ощерился и взмахнул мешочком.
– Нате, жрите!
На палубу упала россыпь маслянистых капель. Они тут же начали увеличиваться, иссиня-черные лужицы заскользили по ржавому металлу. От каждой отпочковывались всё новые и новые шарики, похожие на разлитую ртуть, и вскоре в сторону полицейских катился сплошной ковер из булькающей массы. В её блестящей поверхности отражались горящие борта баржи и казалось, что уже вся палуба полыхает, объятая пламенем. Полицейские замерли, наблюдая за движением необычной жидкости. Вот её край коснулся ботинка одного из них и человек тут же вспыхнул факелом! Жак еще никогда не слышал, чтобы кто-то кричал так страшно.
Ажаны обратились в бегство! Кто-то прыгал в воду, но вскоре над ним смыкалась маслянистая пленка, и на море вырастал диковинный цветок с пламенными лепестками. Остальные сбегали по трапу, толкая и топча друг друга, но и этих настигала огненная кара. Хватало одной капли черной жидкости, чтобы человек превратился в огненный столб. Вскоре вся баржа и пирс стали похожи на огромный костер, в котором люди служили поленьями.
Стальной нос патрульного катера рассек нефтяное пятно. Блестящие нити опутали борта точно щупальца огромного спрута, и через мгновение корабль напоминал старинный канделябр
Жак озирался по сторонам. Он словно попал надзирателем в людской ад, где балом правит огонь. Хотя, господин говорил, что такого места не существует, есть похожее отражение, но и там пламя не горит вечно, а лишь каждую четвертую неделю, когда в подземных полостях скапливается достаточная порция газа.
Рене же не интересовали подобные аллюзии. Убедившись, что страшное оружие работает как надо, он уже не обращал внимания на крики несчастных, а крепко затянул шнурком горловину мешка и пихнул Жака в бок.
– Рот закрой, пока не прилетело чего! Давай смываться, скоро пожарники нагрянут.
Жак поплелся за приятелем, стараясь держаться подальше от черных лужиц. На его счастье они не проявляли к големам интереса, а катились себе дальше в поисках настоящих людей. Жак заметил, что сплошной ковер маслянистой жидкости давно распался на множество клякс, да и те исчезают в порожденном ими же пламени. Крики стихали. Повсюду лежали горки пепла, повторяя очертаниями сожженные тела. Поднявшийся ветерок сглаживал фигуры, лица становились черепами, на темном ковре белели кости. Жак поежился. Как, оказывается, быстро люди могут превратиться в ничто!
Рене вскинул "узи", грянула очередь. Зажимая живот и хрипя, из вороха коробок выкатился недавний клошара. К нему тут же направились три кляксы. Бомж с ужасом уставился на них, забыв даже про боль. Черные комочки докатились до подошвы ободранного сапога, а через мгновение бродяга уже кричал, выпустив изо рта язык пламени. Рене убрал автомат.
– Будешь знать, как болтать, сволочь! Весело тебе, да-да?
– Что же это такое?
– вопросил Жак, наблюдая за корчами горящего тела.
– Впечатлен? То-то же, - сказал Рене, вскрывая дверцу припаркованного у склада автомобиля.
– Принеси пока мою куртку.
Жак вернулся с обгоревшими лохмотьями. Рене достал из несгораемых карманов полезные вещички и вогнал в замок зажигания специальную отмычку. Взревел двигатель. Колеса разметали горку пепла, оставшуюся от бродяги, за джипом протянулись истаивающие серые дорожки. Рене вырулил с набережной на объездную дорогу и продолжил:
– Господин рассказывал мне, что раньше много путешествовал и в одном отражении наткнулся на древнюю империю - она погибла в этом мире, но в том завоевала всю землю. Круто, правда? Самым страшным оружием у неё как раз и был этот огонь, а называли его "римский".
– Я слышал только про греческий.
– Ха, сравнил тоже!
– А что? Его нельзя было затушить даже водой, я в журнале читал!
– Всё-таки ты тупица, - почти ласково сказал Рене, сворачивая на парижскую трассу.
– Смысл не в том, чем огонь затушить нельзя, а в том, чем затушить его можно.
Глава 14
Отражение Сандор. Египет. Каир.
От испытанных треволнений и сытной пищи Артема начало клонить в сон. Он вновь наполнил чашку крепчайшим кофе, поглядывая на беседовавшего с хозяином Вобера. Было заметно, что тот уважает Клода - говорит почтительно, раз за разом молитвенно складывает на груди руки и чуть ли не кланяется, словно и не наглый араб вовсе, а вежливый японец.